Не с баргузином* ли несётся стрелой небесной мне в глаза в жемчужном оперенье солнца глубин высокая слеза? Тебя не ею ль оросили кровинки сотен павших рек, кандальный перезвон России – былого неизбывный грех? Собак безвременья облава не тает в голубых мирах. В тебе – заноза лесосплава и целлюлозы бумеранг... Прильну душой к прозрачной боли, к бессольной искренности слёз. На мне, Байкал, твои побои, во мне твоя вскипает злость. И чувствую, как эти скалы сдавили горло нам вдвоём – нерукотворными тисками наш человеководоём... Твой непокорный темперамент становится совсем по мне, когда, вскипевшим штормом ранен, взбиваешь пеной цепь камней; в отчаянном седле Шамана**, былинный, сказочный герой, подхвачен крыльями-шумами, в галопе скачешь Ангарой; балластом сбрасывая робость, тараня крепости плотин, на режущий турбинный проблеск летишь, светило воплотив. Мучитель-камень! Сталь-убийца! Сообщник-железобетон! Байкал в боренье углубился, пружинит, словно заведён. Но нет! Он самородно вечен, все страхи смерти потеряв, – глубин взволнованное вече, студёный факел бытия. Прищуром узким, азиатским скула Сибири рассеклась. Тебе ль не звонко называться, таёжный зазеркальный глаз? Волшебней лампы Аладдина – дистиллированный хрусталь, пронзительная холодина и дождь, что солнце отхлестал... Слегка заплаканы ресницы, стекают светлячки лучей туда, где омуль нерестится, качнув бессмертия качель. В твоих объятьях я – как омуль, хоть холод или баргузин до боли хваткою знакомой под рёбра когти погрузил. Исполнен письменных и устных легенд из твоего пайка, плыву – союзник твой и узник. Согрейся мной чуть-чуть, Байкал! *Байкальский ветер. **Шаман-камень стоит в истоке Ангары. | 
Положение о Клубе
Сделать стартовой
