И голос Пушкина был над листвою слышен,

И птицы Хлебникова пели у воды,

И встретил камень я. Был камень неподвижен,

И проступал в нём лик Сковороды.

Николай Заболоцкий

 

Тёплой поездки последняя милость.

Рим темпераментен и языкат.

Что в утомлённой гостинице снилось:

жизни рассвет, предстоящий закат?

 

Мысли о Родине. Мысли о Данте.

Бьются о берег не волны – века.

Что перед вечностью – визы, мандаты?

Как от раскованности отвыкать?

 

Горьким кошмаром приснился не дуче –

свой свежевскрытый, зияющий культ.

В память стреляют свинцовые тучи,

каторги вышки к себе волокут.

 

Рубит по сердцу дорога Приморья,

колющей солью щемит Кулунда.

Караганда обернулась тюрьмою.

И холода, холода, холода...

 

Где-то в том поле вблизи Магадана

был эпицентр потрясающих бед.

Изморозь тел отогреть ли годами?

Каждый ли слышен предсмертный обет?

 

Значит ли что-то строка речевая

пред обнажённою правдой такой?

Раны землица одна врачевала,

как подорожником, мудрой тайгой.

 

Где ты, гармония в чуткой природе?

Часто – раздолье для чуждых идей.

...Залежи мыслей опять переройте:

мало осталось поступков и дел...

 

Не притупляется детское зренье

сочных, размашистых, дерзких «Столбцов».

Есть озаренье душистой сиренью!

Чудо сверкает былым удальцом.

 

Приобретения с каждой потерей:

живопись музыки страстно влечёт,

пушкинский голову кружит критерий,

предки-умы подставляют плечо.

 

Двигаться зыбкой дорогой на ощупь,

черпать стихи у берёзовых рощ...

Дует в лицо с выраженьем необщим.

Близких духовностью где соберёшь?

 

Скоро, наверно, встречаться с друзьями:

место найдётся в ушедшем строю...

Может, основы не так сотрясали,

только локтями не лезли в струю.

 

...Дума в Италии – не итальянка.

Можно ли вывернуть корни судьбы?

Чистым звучанием льётся тальянка:

даже захочешь – не сможешь забыть...