Сосед Гриша, парень лет двадцати, второй месяц собирал во дворе мотоцикл. Собирал так, как собирают в двадцать лет: с азартом, без чертежей и инструкций, с большим количеством лишних деталей, которые потом лежали на газете и не знали, куда себя деть. В то утро, когда я уезжал к врачу, он сидел на корточках над картером, и пальцы у него были чёрные до запястий. Я прошёл мимо и подумал, что из этого ничего не выйдет. Подумал спокойно, как думают о погоде, и сразу забыл. Поезд обратно опаздывал на два часа, потом на три, потом объявили, что он придёт «по диспетчеру», и я перестал ждать определённого. В моём возрасте человек уже не требует, чтобы вечер был прожит с толком. Он соглашается просидеть его на жёстком стуле под лампой, которая отдаёт синевой и потрескивает, как сверчок за печкой. Я сидел в углу зала ожидания, у окна, за которым ничего не было видно, кроме мокрого стекла и в нём моей собственной руки, положенной на подоконник. Пахло мокрой одеждой, углём и кипячёной водой. За стойкой женщина в очках продавала чай и, кажется, уже ни на что не надеялась, как и все мы. Он подошёл ко мне так, как подходят к двери, за которой, возможно, никого нет, но постучать всё-таки надо. — Сергей Львович? Я поднял голову. Мужчина лет пятидесяти пяти, в куртке не по погоде, с целлофановым мешком, из которого торчали яблоки. Лицо обыкновенное, обветренное. Таких на вокзале десятки. — Да. — Вы меня не помните. Это была не просьба и не упрёк. Он просто сообщил. — Простите, — сказал я. — Не помню. — Да ничего. Столько лет. Он сел напротив, поставил мешок между ботинок, снял шапку и положил её на колено. — Кузьмин я. Виктор. Лаборатория на первом этаже, ну, где вытяжка вечно гудела. Я у вас лаборантом был. В восемьдесят первом. И я вспомнил. Не его, а коридор, линолеум с выщербленным углом у двери, запах ацетона, длинный стол, на котором сушились колбы. Имя поднялось откуда-то со дна и ушло обратно, не оставив лица. Витя Кузьмин. Тихий мальчик. Кажется, тихий. Мы поговорили о поезде. Он ездил в область за запчастями и сказал, что с этим теперь хуже, чем было. Я сказал, что ездил к врачу и что с этим тоже хуже. Мы негромко посмеялись. Он работал электриком в Сосновке, туда и ехал, к дочери. Яблоки были антоновские, мелкие и некрасивые. Он сказал, что таких теперь почти не держат, потому что на рынке их не берут, а дочь любит. Я пил чай из стакана в подстаканнике. Он не пил ничего. Он вертел шапку, разглаживал на ней что-то, чего там не было, и я уже понимал, что подошёл он не за разговором о запчастях. — Вы мне тогда одну вещь сказали, — начал он и замолчал. — Да ладно. Глупость, наверное. — Скажите. Он ещё раз разгладил шапку. — «Не твоё это, Кузьмин. Ты не учёный и не будешь. Иди работай руками, там от тебя толк будет». Он произнёс это ровно, без выражения, как произносят номер телефона, который знают наизусть. Я ничего не почувствовал. Только неловкость, какая бывает, когда тебе показывают старую фотографию, где ты стоишь в нелепой позе. Я не помнил ни дня, ни разговора. Помнил другое: мне тогда было тридцать два, у меня была тема, которую никто не понимал, завлаб, который её не любил, и вечное ощущение, что мне мешают работать. Это ощущение я узнал сразу. Слов не узнал. — Не помню, — сказал я. — Честно. — Ну да. Я так и думал. Лучше бы он рассердился. Он помнил то, чего не было у меня: что был апрель, что окно открыли из-за вытяжки и с улицы тянуло оттаявшей землёй, что я был в сером свитере с растянутым воротом. Свитер я вспомнил. Его мне вязала мать. Больше ничего. — У меня заявление было, — сказал он. — На вечернее. В кармане таскал, недели две. Переписывал всё, почерк у меня... ну, не очень. А в тот день, значит, порвал. В туалете, помню, порвал. И в мае ушёл. — Почему? — спросил я и сам услышал, как это глупо. Он пожал плечами. — Испугался, наверное. Я ж сам всё думал: а вдруг не потяну. А тут вы. Вы же в этом понимали. Раз вы сказали, значит, так и есть. Ну, я и... Он не договорил. Во мне тогда поднялось то, что поднимается в каждом, кого в чём-то обвиняют, даже если не обвиняют. Мне захотелось объяснить. Что весной восемьдесят первого у меня зарубили полгода работы. Что я не спал. Что я, может быть, говорил вовсе не ему, а самому себе, и он просто оказался рядом. Что восемнадцатилетний человек, который рвёт заявление из-за одной фразы, порвал бы его из-за другой. Всё это было правдой, и всё это я держал наготове. Но он не нападал, и защищаться было не от кого. — Потом армия, — продолжал он. — Потом завод. Женился. Дочка выросла, юрист теперь. Я на пенсию мастером участка ушёл, меня и сейчас зовут, руки-то есть. Так что вы правы оказались, выходит. Насчёт рук. Он усмехнулся, но не мне. — Я не жалуюсь, вы не подумайте. Просто... Ну вот иду я, бывает, с работы, и думаю: а мог бы? Не академиком там. Просто попробовать. Сдал бы, не сдал. Я ведь так и не узнал. Вы ж меня не проверяли. Вы просто сказали. — Может быть, я был прав, — сказал я. И тут же пожалел. — Может, — согласился он легко, как будто ждал этого. — Я и сам так думаю. Только не знаю. Сорок лет не знаю. Я, получается, сорок лет прожил с чужой мыслью о себе вместо своей. Он сказал это и сам, кажется, смутился, будто сказал слишком гладко, и потёр шею. Я молчал. По стеклу ползла вода, собиралась в тяжёлую каплю, падала, и всё начиналось снова. Надо было сказать «простите». Я знал, что скажу, и знал, что это ничего не изменит, и поэтому медлил. — Я вас не искал, — сказал он вдруг. — Увидел, узнал. Вы почти такой же, седой только. Подошёл вот. — И как? — Да никак, — сказал он, подумав. — Обыкновенный. Я думал, вы какой-то другой. А вы с чаем сидите. Рука вон... Он не договорил, и я посмотрел на свою руку. Она дрожала. Она дрожит уже года три. — Простите меня, Виктор. Он поморщился, как от сквозняка. — Да бросьте. Я ж не за этим. — Помолчал. — Зря я, наверное. Теперь вы думать будете. Объявили поезд. Он попросил подержать мешок, пока застёгивал куртку, и мешок оказался тяжелее, чем я ждал. — Возьмите антоновки. Пару штук. Дочке хватит. Я не стал отказываться. В тамбуре было холодно, пахло железом и мокрым песком. Мы стояли рядом и говорили о том, что в Сосновке, наверное, тоже дождь. На Сосновке он вышел. Я смотрел, как он идёт по платформе с мешком, мимо фонарей, мимо людей, которые его не знали. Он не оглянулся. Человек шёл домой. Дома жена спросила, как я доехал. Я сказал: нормально. Рассказать не получилось. Стыда я бы не побоялся, со стыдом можно жить, его можно объяснить. Я не знал, что из этого рассказа следует. Сорок лет назад я сказал мальчику несколько слов, может быть, по делу, может быть, даже с сочувствием. «Там от тебя толк будет» почти похоже на доброе пожелание. Он так и понял. Только услышал в этих словах другое. Утром Гриша опять сидел над мотоциклом. Рядом на газете лежала порванная прокладка, а сам он, сопя, мазал привалочную плоскость герметиком из тюбика. Я остановился. Я уже знал, что скажу, и слышал это в своём голосе: что если человек не понимает таких простых вещей, то и браться незачем. Я слышал даже интонацию. Ту самую, вчерашнюю, которую не помнил. Гриша поднял голову и ждал. В двадцать лет любое слово от человека с седыми висками кажется весомым. Я стоял и не знал, где окажется это слово через сорок лет. И никто не знает. — Прокладку вырежь из паронита, — сказал я. — А герметик сотри, он тут ни к чему. Он кивнул, повеселел и снова наклонился над картером. Я положил на край газеты антоновку и пошёл домой. Я до сих пор не знаю, было ли это лучше. |