В одной сибирской губернии, которая на картах обозначена тайгой, в отчётах ростом

показателей, а в жизни очередью к единственному на район стоматологу, правил Орёл

Пернатович Орлов. Губернаторов у нас не выбирают, их ниспосылают, как погоду, и

обсуждают так же: поругаешь, а толку никакого. Прислали Орлова из столицы, где он

прославился тем, что двадцать лет ничего не делал, но делал это на всё более высоких

должностях. Это у нас называется «кадровый резерв»: человека долго держат в запасе,

чтобы потом выпустить туда, где хуже уже не будет. Губерния была огромная, как смета

на благоустройство, и такая же прозрачная, то есть ничего в ней разглядеть было

невозможно. Летом горела тайга, но горела, по выражению соседнего губернатора

Усатова, «экономически нецелесообразно для тушения», и все понимающе кивали:

действительно, зачем тратиться на лес, если он всё равно сгорит. Весной тонули дороги,

осенью тонули оправдания, а население круглый год голосовало ногами, причём

исключительно в сторону вокзала. Но Орёл парил над этим величественно, на вертолёте, и

сверху всё выглядело прекрасно. Охоту он любил по-сибирски, широко, с вертолёта и по

краснокнижным архарам, как когда-то любили отдыхать большие люди на Алтае. Зверь в

заповеднике непуганый, к начальству привычный, лицензии не спрашивает. Ну, мудрые! У

них даже животные знают, что спорить с вертолётом бесполезно.

 

Однажды, после удачного выстрела, на Орла напала тоска. Вы будете смеяться, но тоска

оказалась культурная. В столице как раз вошло в моду быть меценатом: один видный

деятель подарил себе часы, которые, по его словам, подарила ему жена, и стоили эти

часы как три сельские больницы с машиной скорой помощи впридачу. Другой рассуждал о

духовности, сидя на яхте размером с районный центр. Орёл понял: время ружей прошло,

наступило время смычков. Охотиться теперь надо не на архаров, а на гранты.

 

Собрал он двор. Явился Ястребов, начальник силового блока, мужчина с таким взглядом,

что при нём даже воробьи начинали давать показания. Ястребов был поклонником

столичного генерала Золотарёва, который однажды пообещал по видеосвязи сделать из

оппонента «сочную отбивную», и с тех пор считал этот жанр высшей формой публичной

дискуссии. Явился Коршунов, вице-губернатор по финансам, однокурсник того самого

полковника Захаркина, у которого в квартире нашли девять миллиардов наличными.

Коршунов этим однокурсником гордился, как гордятся земляком-космонавтом, и мечтал

повторить его рекорд, но в более просторной квартире. Пришёл и вице-губернатор по

спорту и молодёжи Мутняк, который однажды выступил на международном форуме со

словами «лет ми спик фром май харт» и с тех пор считался в губернии полиглотом. А

последней прилетела пресс-секретарь Воронина, женщина, способная назвать наводнение

«масштабным обновлением водного баланса», а сгоревшую деревню «точкой роста

свободных территорий». Орёл объявил: «Хочу, чтобы как у людей. Науки, искусства,

Ренессанс. Чтобы культурная столица Сибири». Коршунов первым понял масштаб

открывающихся возможностей и порозовел, чего с ним не случалось со времён последнего

тендера на ремонт моста, которого нет.

 

Из Москвы для консультаций прибыл министр Мединкин, автор многотомных «Мифов о

губернии», в которых доказывалось, что все беды Сибири придумали иностранцы, а всё

хорошее изобрели местные князья ещё до варягов. Диссертацию Мединкина независимые

эксперты читали внимательнее, чем учёный совет, и нашли в ней столько чужих мыслей,

что своих там почти не осталось. Это и было его главной научной квалификацией:

человек, который так ловко обращается с чужими мыслями, в культурной политике

незаменим. Вместе с ним прилетел и замминистра Пирожков, большой знаток

реставрации: в его ведомстве реставрировали храмы так усердно, что у чиновников

заметно обновились дачи.

 

Объявили Год науки и искусств, учредили форум «Сибирский Ренессанс», утвердили

оргкомитет из сорока человек, ни один из которых не дочитал книги толще служебной

инструкции. На форум выделили больше, чем областная библиотека получила за всю

историю, включая царский период и эвакуацию. У нас всегда сначала тратят на то, чтобы

рассказать о культуре, а то, что останется, тратят на саму культуру. Остаётся обычно на

ленточку и ножницы. Перед администрацией поставили бронзового Орла с раскрытой

книгой в когтях. Скульптор, человек опытный, книгу сделал без названия, справедливо

рассудив, что любое название рано или поздно окажется в реестре нежелательных. Сам

Орёл подписал указ ручкой за тридцать шесть миллионов, такой же, как у сахалинского

коллеги Неплохавина, который этой ручкой в итоге подписал собственный приговор. Орёл

в приметы не верил, а зря.

 

Для искусств пригласили местного поэта Соловьёва, лирика, жившего в хрущёвке без

горячей воды и потому особенно проникновенно писавшего о весне. Ему вручили премию

и поручили оду. Ода вышла превосходная: про могучие крылья, про взор, устремлённый к

солнцу, про тайгу под орлиной сенью. Орёл плакал, Воронина выкладывала видео во все

соцсети, Коршунов подсчитывал стоимость одной губернаторской слезы в пересчёте на

сметную цену. Но поэт существо ненадёжное. Через месяц Соловьёв написал второе

стихотворение, про горящую тайгу, про закрытую сельскую школу и про старуху, которая

ждёт автобус, отменённый ещё при прошлом губернаторе. Стихотворение было

талантливое, а значит, неуместное. Тут же нашлась депутат Мизулькина, главный в

губернии специалист по чужой нравственности, и обнаружила в слове «старуха»

оскорбление ветеранов, в слове «тайга» пропаганду бродяжничества, а в слове «автобус»

скрытую критику транспортной реформы. Сборник перенесли «на период после

стабилизации», а стабилизация у нас обычно наступает в форме некролога. Вместо

Соловьёва на главную сцену пригласили патриотического исполнителя Бубнова, который

пел про Родину так громко, что её даже стало слышно в Москве. В соседнем

Новониколаевске, кстати, ещё раньше показали, как правильно работать с искусством:

там однажды поставили оперу, её не смотрели, но осудили, а директора театра уволили

так быстро, что он не успел дослушать увертюру. Да и в столице после одной вечеринки,

на которую артисты пришли почти без одежды, а ушли совсем без гастролей, все

окончательно поняли, что искусство у нас допускается только в застёгнутом виде.

 

С наукой вышло ещё веселее. Наукой назначили краеведа Дятлова, доктора

исторических наук, старика упрямого, всю жизнь стучавшего по архивам, как дятел по

сосне. Ему поручили написать «Славную историю губернии» к юбилею. Дятлов стучал

полгода и достучался. Выяснилось, что загородная резиденция Орла стоит на месте

лагерного кладбища, «исторический» острог построен в прошлом году за три бюджета, а у

губернии, оказывается, было такое прошлое, что даже Ястребов, читая, снял фуражку.

Учёный, как всякий настоящий учёный, решил, что истина важнее юбилея. Это была его

главная научная ошибка. Он забыл, что у нас историю пишут не историки, а победители

тендера на её издание. Тут уместно вспомнить, что Академию наук в своё время

реформировали так энергично, что академики до сих пор ищут, куда делись их институты,

а институты ищут, куда делись академики. Дятлов же пошёл по пути карельского коллеги,

который искал в лесу расстрельные рвы, а нашёл себе срок.

 

Ястребов предложил решение простое, как удар прикладом. На Дятлова завели дело о

«дискредитации исторической памяти», а в довесок нашли у него в архиве подозрительно

старые документы, явно с целью подрыва. Старика поместили в учреждение, где наукой

занимаются исключительно на тему режима дня. Через год его освободили досрочно, в

связи со смертью. Орёл лично возложил венок, Воронина написала трогательный пост, а

Дятлову присвоили звание почётного гражданина губернии посмертно. У нас вообще

лучше всего чтут тех, кто уже не может ничего возразить. Покойник идеальный учёный:

не спорит, не стучит, не просит ставку и не уезжает за границу. Памятник Дятлову

поставили рядом с бронзовым Орлом, и теперь они стоят рядом как символ гармонии

власти и науки: один держит книгу, другой молчит.

 

Тем временем Орёл решил, что меценат должен быть и сам просвещён. Учить его взялась

Воронина, по передовой методике: сначала Орёл научился читать с телесуфлёра, потом

делать паузы в правильных местах, а через месяц уверенно произносил слово

«диверсификация», ни разу не споткнувшись. Диплом выдали в тот же день, причём сразу

три, чтобы потом не искать. На вопрос журналистов, почему молодёжь уезжает, отвечала

уже начальник молодёжного департамента Глотких, которая объяснила, что государство

никого не просило рождаться. Звучало жестоко, зато честно, а честность у нас редкость,

её даже стоило бы занести в Красную книгу, рядом с архарами.

 

Прошёл год. Библиотеку закрыли на ремонт, и ремонт этот, как всякий отечественный

ремонт, сразу перешёл в разряд вечных ценностей. Краеведческий музей превратили в

банкетный комплекс «Сибирская старина», где подают «уху по-купечески» по цене, за

которую купец когда-то покупал пароход. Тротуары переложили плиткой трижды, по

столичному рецепту: зимой её кладут, весной меняют, осенью обновляют, а летом

гордятся. Поэт Соловьёв уехал и пишет рекламу микрозаймов: платят хорошо, и никто не

требует писать про старуху на остановке, тем более что старуха теперь сама берёт

микрозайм. Молодые учёные разлетелись кто куда, и самые талантливые сейчас

изобретают что-то полезное для чужих стран, которые их, в отличие от нас, рождаться не

просили, но принять не отказались. В Москву ушёл отчёт: охват населения культурными

мероприятиями составил сто сорок шесть процентов. Откуда взялись лишние сорок шесть,

никто не спросил. Видимо, культура охватила и тех, кто уехал, и тех, кто уже на

кладбище. Тоже население, просто неактивное. Как сказал однажды один столичный

философ, денег нет, но вы держитесь. Губерния держалась. За что именно, уточнить было

некому.

 

Орёл же, отдохнув от просвещения, пришёл к выводу, к которому рано или поздно

приходит всякий орёл: науки вредны, ибо смущают умы и портят статистику, а искусства

хороши, когда поют хвалебно и недолго. Он снова сел в вертолёт, и в губернии стало

спокойно, как бывает спокойно в лесу после пожара. Дворня процветает: Коршунов купил

виллу у моря, разумеется, на имя тёщи, которая всю жизнь проработала дояркой и

внезапно оказалась гениальным инвестором. Ястребов получил орден «За заслуги перед

культурой», Мутняк провёл молодёжный форум на английском, который понял только он

сам, а Воронина защитила диссертацию по культурной политике региона, где Дятлов

упоминается в сноске как «основоположник». А над администрацией по-прежнему высится

бронзовый Орёл с книгой без названия. Голуби, единственные в губернии независимые

критики, регулярно выражают ему своё мнение, и мнение это самое честное за весь

золотой век. Прав был старик Щедрин: орлы просвещению не друзья, и никакие гранты,

форумы и бронзовые книги этого не исправят. Орёл, сколько его ни учи, смотрит на

культуру как на добычу, только добычу изысканную, с хорошей сметой и без лицензии.