Вступление: человек, который пришёл после эпохи потрясений

В октябре 1964 года Советский Союз вступил в новую полосу своей истории. Страна, ещё не успевшая оправиться от стремительных и противоречивых перемен хрущёвского десятилетия, получила нового руководителя — Леонида Ильича Брежнева. 14 октября Пленум ЦК КПСС освободил Никиту Сергеевича Хрущёва от занимаемых должностей; уже на этом пленуме Брежнев выступал как один из центральных участников нового руководства. Архивные материалы показывают, что смена власти не была внезапным личным переворотом одного человека: решение созревало внутри партийного руководства, где важную роль играли М. А. Суслов, А. Н. Косыгин, А. И. Микоян, Н. В. Подгорный и другие члены Президиума. Брежнев оказался для этой группы фигурой компромисса. Он не обладал ни революционной энергией Ленина, ни сталинской властной волей, ни хрущёвской склонностью к резким экспериментам. Его сила заключалась в другом: в осторожности, умении выслушивать людей, способности создавать равновесие внутри огромной партийно-государственной машины. Именно это качество в 1964 году было воспринято как достоинство. Впоследствии оно стало одновременно главным преимуществом и главным недостатком его эпохи.

Важно сразу сделать историческую поправку. Брежнев не был «первым секретарём ЦК» все восемнадцать лет. Первым секретарём ЦК КПСС он являлся с октября 1964 года до переименования должности в октябре 1966 года; затем он стал Генеральным секретарём ЦК КПСС и оставался им до ноября 1982 года. В 1977 году Брежнев одновременно занял пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, став фактически формальным главой советского государства. Поэтому правильнее говорить о брежневском руководстве СССР 1964–1982 годов.

После Хрущёва: обещание порядка

Первые месяцы нового руководства были временем сознательного отказа от политической лихорадки. Брежнев и его союзники стремились прекратить постоянные реорганизации, административные эксперименты и кадровые встряски. Если хрущёвская эпоха была временем многочисленных реформ сверху, то Брежнев сделал ставку на предсказуемость. В этом заключалась не только политическая тактика, но и глубокая общественная потребность. Миллионы людей после войны, восстановления, сталинских потрясений и хрущёвских преобразований хотели прежде всего одного — чтобы завтра было похоже на сегодня и чтобы сегодняшняя жизнь была немного лучше вчерашней.

Архивное вступительное слово Брежнева на октябрьском пленуме 1964 года очень характерно: речь нового руководителя строилась вокруг необходимости коллективности, отказа от единоличных решений и восстановления нормальной работы партийного аппарата. В политическом отношении это было началом нового курса. В хозяйственном — попыткой соединить плановую экономику с более разумными стимулами.

Здесь рядом с Брежневым необходимо поставить другую крупную фигуру эпохи — Алексея Николаевича Косыгина. Если Брежнев был политиком равновесия, то Косыгин был человеком хозяйственного расчёта. В 1965 году началась знаменитая косыгинская реформа. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 октября 1965 года «О совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства» предусматривало изменение принципов работы предприятий, расширение значения прибыли, материального стимулирования и показателей реализации продукции. Одновременно была восстановлена система отраслевых министерств: постановление от 30 сентября 1965 года ликвидировало совнархозную модель управления промышленностью.

Это был важный момент, который позднейшая история иногда заслоняет словом «застой». Брежневская эпоха начиналась вовсе не с экономической неподвижности. Напротив, в середине 1960-х руководство пыталось найти новый механизм развития. Но именно здесь проявилась одна из главных драм советской системы: реформа могла улучшить работу плановой экономики, но одновременно она затрагивала интересы огромного аппарата управления. Чем дальше, тем сильнее верхушка опасалась последствий глубокого изменения хозяйственного механизма. В результате косыгинские идеи были реализованы лишь частично. Брежнев не был единственным человеком, ответственным за сворачивание реформы, но при нём система постепенно выбрала не путь обновления, а путь сохранения достигнутого.

Брежнев и большая страна: от промышленных гигантов до новых городов

Историю Брежнева невозможно понять, если смотреть на неё только из Москвы. Настоящая эпоха происходила далеко от Кремля — в Сибири, на Урале, в Казахстане, на Дальнем Востоке, в Заполярье, на стройках нефтепроводов, электростанций, железных дорог и новых промышленных городов.

Именно в эти годы окончательно сформировался современный промышленно-энергетический облик многих районов России. Западная Сибирь стала энергетическим сердцем страны. Нефть в регионе начали добывать ещё до Брежнева: промышленная добыча на ряде месторождений началась в 1960-е годы. Но именно в брежневские десятилетия произошёл колоссальный рывок в масштабах освоения Тюменского Севера. Самотлор, Уренгой, Ямбург, Нижневартовск, Сургут, Новый Уренгой, Ноябрьск — эти названия постепенно превращались из географических точек на карте в основу энергетической системы страны. Современная Россия по-прежнему живёт во многом на инфраструктурном фундаменте, заложенном тогда. Западно-Сибирская нефтегазоносная провинция сегодня остаётся одним из главных ресурсных районов России; именно советская эпоха создала здесь промышленную систему, транспорт, вахтовую инфраструктуру, города и энергетические коммуникации.

Это был тяжёлый труд. Молодые инженеры, геологи, буровики, строители, водители, сварщики ехали на север не в комфортабельные современные поселения, а в мир болот, вечной мерзлоты, мошки, морозов и огромных расстояний. Человек, прибывавший в тогдашний Сургут или Нижневартовск, видел вокруг не современный город, а тайгу, грязь, бараки, палатки и строительные площадки. Но через десять-пятнадцать лет на этих местах уже стояли города, школы, больницы, электростанции, аэропорты, нефтепроводы. История большого государства часто выглядит именно так: сначала человек ставит вагончик посреди пустого пространства, а через поколение его дети ходят в школу на улице, которой ещё не существовало при его рождении.

Не менее значительным проектом стал Байкало-Амурский участок железнодорожной системы. Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 8 июля 1974 года было предписано построить в 1974–1983 годах БАМ протяжённостью 3145 километров от Усть-Кута до Комсомольска-на-Амуре, одновременно создавая связанные с ним линии и вторые пути. Документ прямо связывал строительство магистрали с развитием производительных сил Восточной Сибири и Дальнего Востока.

За официальной формулировкой стояли судьбы тысяч молодых людей. Студенческие строительные отряды, комсомольцы, железнодорожники, военные строители, инженеры и рабочие ехали туда, где ещё не было нормальной дороги, а иногда не было даже постоянного населённого пункта. БАМ стал не только железной дорогой, но и школой человеческой мобилизации. Его эффективность и экономическая отдача впоследствии неоднократно становились предметом споров, однако значение самой инфраструктуры для восточных районов России отрицать трудно. Сегодня БАМ рассматривается уже не как памятник советской эпохе, а как действующая часть транспортного каркаса страны, которая продолжает расширяться.

Главная социальная революция Брежнева: квартира

Если спросить человека, прожившего в СССР 1970-х, что изменило его жизнь сильнее всего, ответ нередко будет гораздо прозаичнее разговоров о ракетах и нефти. Это была квартира.

Советское массовое жилищное строительство началось ещё при Хрущёве, но в брежневские годы оно продолжилось огромными масштабами. Миллионы семей переезжали из коммуналок, бараков и тесных старых квартир в отдельные квартиры. Панельный дом часто воспринимается современным человеком как символ однообразной городской архитектуры, однако для семьи 1960–1970-х годов несколько комнат, собственная кухня, ванная и туалет могли означать настоящую перемену судьбы.

Статистика Росстата показывает рост жилищного фонда России в последующие десятилетия: средняя обеспеченность жильём в РСФСР выросла с примерно 9,5 кв. м на человека в 1960 году до 12,9 в 1980-м и 16,3 в 1990-м. Это не означает, что жилищная проблема была решена — очереди на квартиры сохранялись, а качество жилья сильно различалось. Но социальный сдвиг был огромным.

Та же картина видна в доходах. По статистическим материалам региональных управлений Росстата среднемесячная заработная плата рабочих и служащих в СССР выросла с 104 рублей в 1965 году до 201,2 рубля в 1980-м; в промышленности — с 118,7 до 222,9 рубля. Номинальные цифры сами по себе не дают полной картины покупательной способности, но они отражают общий процесс: советское государство всё больше превращало индустриальную мощь в систему массового потребления и социальных гарантий.

Именно поэтому для значительной части старшего поколения слово «Брежнев» связано не с партийными съездами, а с совершенно конкретными вещами: первой собственной квартирой, телевизором, холодильником, отпуском, детским садом, путёвкой, стабильной работой, гарантированной пенсией. Человек мог не любить государственную систему, мог ворчать в очереди за колбасой, мог смеяться над партийными лозунгами — и одновременно считать свою жизнь в целом устроенной.

Село: попытка накормить огромную страну

Другой огромной задачей стало сельское хозяйство. Здесь успехи были гораздо противоречивее. Государство вкладывало колоссальные средства в механизацию, мелиорацию, удобрения, строительство сельских дорог, электрификацию и укрупнение хозяйств. В 1978 году Брежнев выступал на Пленуме ЦК с отдельным докладом о дальнейшем развитии сельского хозяйства.

Но именно сельское хозяйство показало пределы командно-административной системы. Денег можно было дать много, тракторов можно было поставить миллионы, но нельзя приказом создать экономическую заинтересованность, эффективную логистику и инициативного хозяина. СССР производил огромное количество зерна, мяса, молока и другой продукции, однако одновременно был вынужден закупать зерно за рубежом. Возникло противоречие: страна могла строить атомные станции и космические корабли, но не всегда могла обеспечить магазин необходимым количеством качественных продуктов.

Это одна из наиболее важных черт брежневского периода: государство научилось обеспечивать человеку базовую социальную стабильность, но всё хуже решало задачу повышения эффективности самой экономики.

Наука, космос и оборона: государство большого масштаба

Брежневская эпоха стала временем продолжения советского научно-технического рывка. Советский Союз создал мощную систему академической науки, оборонных исследований, атомной энергетики, ракетной техники, авиации, космической промышленности. После первых успехов Королёва началась эпоха сложных космических программ. «Союз», орбитальные станции, автоматические межпланетные аппараты, военные спутниковые системы, атомный флот — всё это стало частью научно-технического облика страны.

Оборонная промышленность развивалась особенно быстро. К концу 1970-х СССР обладал огромным военно-промышленным комплексом, способным производить ракеты, подводные лодки, самолёты, танки и средства космического базирования. Для государства, пережившего войну и помнившего цену военной слабости, это имело особый смысл. Брежнев и его окружение исходили из того, что Советский Союз никогда больше не должен оказаться перед противником в положении 1941 года.

Цена этого курса была высокой. Огромная доля ресурсов уходила в оборону, тогда как производство потребительских товаров и внедрение новейших технологий в гражданскую экономику отставали. Возникло то, что позднее станет одним из главных вопросов перестройки: почему страна, способная создать сложнейшую ракету, испытывает трудности с производством современной бытовой техники?

Ответ лежал не в отсутствии талантов. Талантов было достаточно. Проблема заключалась в устройстве системы стимулов: государство лучше умело ставить масштабные мобилизационные задачи, чем создавать среду постоянного технологического обновления.

Внешняя политика: от противостояния к разрядке

При Брежневе СССР достиг огромного военно-стратегического веса. Но парадокс его внешней политики заключался в том, что человек, которого часто представляют исключительно как жёсткого руководителя, одновременно стал одним из участников наиболее заметного периода разрядки советско-американских отношений.

В 1972 году Брежнев и президент США Ричард Никсон подписали Договор об ограничении систем противоракетной обороны — один из ключевых документов эпохи стратегической стабильности. Договор был подписан 26 мая 1972 года и вступил в силу 3 октября того же года. В системе международных соглашений того времени это имело огромное значение: две ядерные сверхдержавы признавали необходимость ограничивать определённые элементы гонки вооружений.

Затем последовали соглашения ОСВ, советско-американские встречи, расширение экономических контактов. В 1975 году в Хельсинки был подписан Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. В советской дипломатии этот документ рассматривался как крупный успех, поскольку он закреплял принципы нерушимости границ и европейской безопасности; западные государства, в свою очередь, получили важные положения о правах человека и гуманитарных контактах. Сам факт появления такого документа был результатом сложнейшего дипломатического компромисса.

Здесь рядом с Брежневым стояли Андрей Андреевич Громыко, посол СССР в США Анатолий Добрынин, министр обороны Дмитрий Устинов, а с американской стороны — Ричард Никсон, Генри Киссинджер и Джеральд Форд. Это была дипломатия людей, которые понимали: ядерная война между двумя сверхдержавами не оставит победителя.

1968 год: цена сохранения системы

Но у разрядки была обратная сторона. В августе 1968 года войска государств Варшавского договора вошли в Чехословакию, положив конец Пражской весне. Архивные материалы показывают постепенное нарастание давления на руководство Александра Дубчека: от мартовских постановлений Политбюро до телефонных разговоров Брежнева с Дубчеком и решения о военном вмешательстве.

Это один из самых тяжёлых эпизодов брежневской эпохи. Руководство СССР исходило из того, что либерализация Чехословакии угрожает устойчивости всего социалистического блока. В советской логике того времени союзная социалистическая страна не могла свободно выйти за пределы политической модели, считавшейся общей для Варшавского договора. Документы показывают, что решение созревало постепенно, а не возникло в одну ночь.

Для советского руководства это стало победой сохранения геополитического порядка. Для значительной части чехословацкого общества — поражением надежды на реформированный социализм. Для Европы — сигналом, что пределы советской разрядки проходят там, где Москва видит угрозу своему стратегическому положению.

И здесь появляется важнейшее противоречие Брежнева: внутри СССР он стремился к стабильности, а во внешней политике — к сохранению стабильного социалистического блока. Стабильность стала высшей ценностью. Но история показывает: система, которая слишком долго боится перемен, однажды сталкивается с переменами уже не как с реформой, а как с кризисом.

Конституция 1977 года: государство «развитого социализма»

7 октября 1977 года была принята новая Конституция СССР. Брежнев лично выступал на Пленуме ЦК 24 мая 1977 года с докладом о её проекте. Документ закреплял широкий перечень социальных и политических прав, включая право на труд, отдых, образование, медицинскую помощь, жилище и социальное обеспечение. Одновременно статья 6 закрепляла руководящую роль КПСС в политической системе.

В этом проявилось главное противоречие брежневской модели. Государство расширяло социальные гарантии и одновременно сохраняло политическую монополию. Человек получал всё больше социальных прав, но почти не получал возможностей влиять на стратегический политический курс страны.

В 1970-е годы система приобрела законченный вид. Власть была стабильной, кадры — предсказуемыми, государственный аппарат — огромным, социальные гарантии — относительно широкими. Но вместе с этим росла закрытость. Начиналась эпоха, когда чиновник всё чаще думал не о том, как сделать лучше, а о том, как не сделать хуже для себя.

Человек эпохи и человеческая цена стабильности

За фасадом официальной стабильности существовала другая жизнь. В стране сохранялась цензура, преследовались политические диссиденты, ограничивалась свобода распространения информации, контролировалась религиозная деятельность. Судьба Александра Солженицына стала одним из самых известных символов этой стороны эпохи: 13 февраля 1974 года писатель был выслан из СССР.

В 1980 году в Горький был отправлен Андрей Дмитриевич Сахаров — академик, один из создателей советской водородной бомбы, а затем человек, публично выступивший против нарушения прав человека. Так страна, способная создавать величайшие научные достижения, иногда вступала в конфликт с собственными учёными именно тогда, когда они начинали говорить о политической стороне жизни.

Однако было бы исторически неверно сводить брежневскую эпоху только к репрессиям и диссидентству. Масштаб политических репрессий сталинского типа уже не существовал. Жизнь миллионов людей была несопоставимо спокойнее с 1930-ми годами. Именно это и делает эпоху сложной для оценки: государство стало мягче по сравнению со сталинским прошлым, но одновременно законсервировало политическую систему, не создав механизмов её мирного обновления.

1979 год: Афганистан и начало конца разрядки

В декабре 1979 года СССР совершил решение, которое тяжело изменило судьбу последнего периода брежневского правления. Советские войска вошли в Афганистан.

Сегодня особенно важно видеть документальную сторону этого решения. Уже весной 1979 года Политбюро обсуждало обострение ситуации в Афганистане. Архив Национального архива безопасности США содержит целый комплекс советских документов — записи бесед Брежнева с Нур Мухаммедом Тараки, материалы заседаний Политбюро, документы об оказании военной помощи. В начале декабря глава КГБ Юрий Владимирович Андропов направил Брежневу записку, в которой утверждал, что Хафизулла Амин может переориентироваться на Запад и что Москва рискует потерять свои позиции в Афганистане.

12 декабря 1979 года узкая группа руководителей — Брежнев, Андропов, Громыко, Устинов и Суслов — приняла решение о военном вмешательстве. Позднейшие опубликованные документы показывают, что начальник Генерального штаба Николай Огарков предупреждал против ввода войск и считал политическое решение предпочтительным.

Это очень важная деталь для понимания ответственности. Решение нельзя сводить к личной прихоти одного Брежнева. Оно стало коллективным решением советской верхушки. Но именно Брежнев как Генеральный секретарь являлся первым политическим лицом страны и нес главную политическую ответственность за курс.

Афганская война стала тяжёлым наследием для советского общества. Молодые люди, многие из которых ещё недавно мечтали о профессии, семье и обычной жизни, отправлялись в горы чужой страны. Возвращались далеко не все. Те, кто возвращался, часто привозили с собой опыт, который трудно было выразить словами. Так в общественную память вошло поколение «афганцев».

Экономика: почему «застой» оказался возможен

Термин «застой» появился не случайно, хотя его нельзя понимать как полную остановку развития. В 1970-е годы СССР продолжал строить заводы, электростанции, железные дороги, города, научные центры. Национальное хозяйство росло. XXV съезд КПСС в 1976 году утвердил десятую пятилетку, предусматривавшую дальнейшее развитие промышленности, энергетики, транспорта, науки, сельского хозяйства и социальной сферы.

Проблема заключалась в другом: темпы роста постепенно снижались, а сама экономика всё сильнее зависела от экстенсивного расширения — новых месторождений, новых заводов, новых рабочих рук, новых государственных вложений. Там, где требовалось качественное обновление, автоматизация, экономия ресурсов и повышение производительности труда, система часто предпочитала просто добавить ресурсов.

Открытие и освоение гигантских нефтегазовых месторождений временно скрыли эту проблему. Экспорт нефти и газа давал государству валюту, а высокие мировые цены на нефть создавали ощущение устойчивости. Но нефтяные деньги стали своего рода отсрочкой. Они позволяли не проводить болезненные реформы немедленно.

В этом и состоит одна из главных трагедий брежневского времени: система достигла состояния, когда ей уже не требовалось немедленно меняться, потому что ресурсов ещё хватало. Но именно поэтому она теряла способность меняться добровольно.

Почему люди вспоминают Брежнева с теплом

Историческая память никогда не совпадает с официальной статистикой. Для одного человека Брежнев — это Афганистан, для другого — цензура, для третьего — очереди и дефицит. Но для миллионов людей это также детство, молодость, первая работа, свадьба, рождение детей, новая квартира, дача, телевизор, автомобиль, отпуск на Чёрном море или в Крыму.

Эта память имеет материальное основание. За годы брежневского правления страна создала огромную социальную инфраструктуру. Школы, больницы, детские сады, библиотеки, дома культуры, спортивные сооружения, университеты, профессиональные училища и предприятия образовали ту сеть, в которой проходила жизнь нескольких поколений.

Пенсия, оплачиваемый отпуск, бесплатное образование, государственная медицина, гарантированная занятость — всё это воспринималось не как исключительное благо, а как естественный порядок вещей. Именно поэтому после 1991 года многие люди воспринимали разрушение части советской социальной системы не как освобождение, а как потерю.

Наследие для современной России

Современная Россия унаследовала от брежневской эпохи гораздо больше, чем иногда кажется. Во-первых, это промышленная география страны. Урал, Западная Сибирь, Кузбасс, Нижнее Поволжье, северные нефтегазовые районы, Байкало-Амурская магистраль, энергетические системы и крупные промышленные центры продолжают работать в XXI веке. Значительная часть современной российской экономики опирается на инфраструктуру, созданную или радикально расширенную в советские десятилетия.

Во-вторых, это энергетический фундамент. Современная нефтегазовая Россия во многом выросла из решений, принятых тогда, когда на карте Сибири появлялись новые города, дороги и месторождения. Нефтегазовая провинция Западной Сибири и сегодня остаётся фундаментальным ресурсным районом страны.

В-третьих, это человеческий капитал. Брежневская система не только строила заводы — она готовила инженеров, врачей, учителей, техников, военных специалистов, научные кадры. Университетская и профессиональная система, сформированная в СССР, продолжает влиять на российскую науку, промышленность, образование и государственное управление.

В-четвёртых, это культура государственной ответственности за базовый уровень жизни. Современная Россия, несмотря на совершенно другую экономическую модель, сохранила представление о том, что государство обязано обеспечивать пенсии, образование, медицину, инфраструктуру и социальную поддержку. Истоки этой политической нормы во многом находятся именно в советской эпохе массового социального государства.

Наконец, существует ещё одно наследие — менее материальное, но, возможно, более глубокое. Это представление о государстве как о силе, способной осуществлять проекты исторического масштаба. БАМ, освоение Севера, западносибирская нефть, атомная энергетика, космос, оборонная промышленность — всё это сформировало в обществе веру в возможность больших национальных проектов. В современной России эта традиция проявляется в программах развития Сибири и Дальнего Востока, модернизации транспортных коридоров, освоении Арктики, атомной энергетике и крупных инфраструктурных проектах.

Красная строка: что «времена застоя» оставили современной России

Брежневская эпоха оставила России двойное наследство. С одной стороны — огромный материальный капитал: города, дороги, электростанции, заводы, нефтегазовые месторождения, научные школы, транспортные системы, оборонный комплекс, систему образования и социальные институты. Многое из того, что сегодня воспринимается как данность современной России, было создано именно тогда. С другой стороны — не менее мощное наследие институционального консерватизма. Брежневская система научилась поддерживать стабильность, но разучилась обновляться. Она научилась распределять богатство, но не смогла создать устойчивые стимулы для постоянного повышения эффективности. Она сформировала профессиональную управленческую элиту, но одновременно превратила кадровую стабильность в кадровое старение. Она обеспечила социальную защищённость миллионов, но постепенно отучила экономическую систему от необходимости быстро реагировать на изменения.

В этом смысле «застой» был не пустотой и не остановкой жизни. Это было состояние накопления противоречий под покровом внешнего благополучия. Страна продолжала расти, строить и воевать, запускать космические аппараты и осваивать Сибирь, открывать новые города и одновременно всё сильнее отставать в тех областях, где требовались гибкость, инициатива и технологическое обновление.

Именно поэтому судьба Брежнева так важна для понимания современной России. Его эпоха показывает, что стабильность может быть великим достижением после потрясений, но стабильность, превращённая в самоцель, становится опасной. Государство, которое умеет только сохранять, однажды сталкивается с необходимостью меняться — и тогда цена перемен оказывается значительно выше, чем если бы обновление начиналось постепенно.

Брежнев не был ни карикатурным «старым маразматиком», каким его сделали позднейшие анекдоты, ни безупречным государственным строителем, каким его иногда пытаются представить сегодня. Он был человеком своей страны и своего времени — человеком, который пришёл после Хрущёва дать стране покой и порядок и в значительной степени дал их; который продолжил строительство великой индустриальной державы и одновременно позволил её политической и экономической системе постепенно состариться; который участвовал в разрядке и одновременно санкционировал подавление Пражской весны; который расширил социальные гарантии и допустил усиление политической несвободы; который сделал СССР сверхдержавой и в конце жизни оказался руководителем страны, всё более тяжело приспосабливавшейся к изменяющемуся миру.

В ноябре 1982 года Брежнев умер. Государство, которое он оставил, ещё казалось могучим. Армия была огромной, ядерный арсенал — колоссальным, промышленность — гигантской, города — полными людей, а на картах Советского Союза ещё не было ни одного знака, предвещавшего скорый распад. Но внутри этой державы уже существовала усталость системы. Через несколько лет после смерти Брежнева руководство СССР попыталось сделать то, чего не решилось сделать при нём, — изменить сам механизм развития.

Так завершалась эпоха, которую современники называли временем стабильности, а позднейшие историки — временем застоя. И, пожалуй, справедливы оба определения. Потому что это была стабильность, купленная ценой отказа от глубокого обновления; это был застой, внутри которого страна продолжала жить, строить, работать, любить, рожать детей, покорять Сибирь и космос — и незаметно приближалась к историческому рубежу, после которого прежнего Советского Союза уже не будет.

Так думаю я, а вы?