Глава 1

 

В тени деревьев-телескопов фахверкового острова меня вспоминали близкие. Дух малой планеты был где-то далеко – за

гранью смертных тел типа Бландери ВЦ 3. Тысячи таких, как я, выходили из саркофага, будто пробуждаясь от мыслей

малахитового океана. В мерном движении тройных челюстей гидропривода чувствовалась холодная точность: каждый виток

гасил лишние потери, укрощая бурю. Сверхзвуковой ураган, пропитанный харизмой деспотичного мира, рвался вперед,

догоняя волну вселенского разума. А я ощущал лишь тихое тепло дымчатого кристалла в моей ракушке. Оно было сродни

тому поцелую, что подарила мне девочка с серебряной медалью.

 

Агрегации цветов радужного диска – от сокрушительного синего до созидательного желтого – захватили горизонт

незабудкового поля, будто сама природа вычерчивала границу между гибелью и рождением. Мой прах был развеян по

старому парку, но я знал: с первыми лучами солнца начнется мое возрождение. Приток воды заставлял тяжелые стволы

трещать в местах свежих ран, и перепуганные птицы рвались ввысь – туда, откуда оператор управлял букашечным роем. Он

сидел перед голубым экраном, водя пальцами по невидимым линиям, и внизу букашки синхронно поворачивали головы,

будто действительно слышали его голос. В каплях рододендрона мерцало отражение ядра Млечного Пути, словно мир

сжимался до одной сверкающей точки. А где-то с недосягаемых Астр пилоты-планеристы навязывали борьбу вирусам и

паразитам, окрепшим за тысячелетия, – это была вечная схватка, в которой каждый виток имел значение.

К полудню тело моей куколки было пересобрано внутри кокона, а солнце до последней капли высушило питавшее меня

желе. Ветер подхватил это новое тело и понес над марсианскими склонами Романцевских гор, над зеркалами подтопленных

лугов Кукуя и Больших Плотов, унося к перегонам, что ведут к Рассвету. Укрытую туманом станцию усыплял голос

диспетчера. «Попугай» с перегрузом - грузом на гоп-топе-топе! Монотонное кружение мотыльков вокруг вокзального фонаря

навевало сон.

Уснули узлы вагонного устройства, затерялся в стрелочной горловине боковой путь. Ночная радуга прилегла на алмазно-

серебристую глазурь составов. «Арктические грезы», «Ледниковый экспресс», «Стрела 001» сделали рабочий парк звездным

небом. Грусть, словно выдавленная из пустот тростника, сковала полет стрижей, и их стремительные силуэты растворились в

очертаниях храма.

Включенное солнце пронзило янтарной струной растревоженную, обвешанную крючковатыми бобами черемуху. Деготь,

выступивший на шпалах, смешался с запахом травы. Крылатый Расселитель раскурил травяную палочку, наполнив

неподвижный воздух ароматами хвоща и шалфея. Он перекусил конец натянутой паутины — и спусковой механизм

шелковой ловушки паука-баллисты с сухим щелчком выпустил в полёт над гигантской Раффлезией лист, залитый

первородным светом.

Заселившие «Дымную гору» львинки давно не давали потомство. Кочевавшая в поисках пищи самка-основательница

породила поколение особей, неспособных откладывать яйца. На свалке покоились скелеты морских звезд – молчаливые

хранили тайн мертвых морей. На стекловидной паутине покачивалась подсветка из пыльцы калипсо. В мозаике

высушенного старостью глаза вши, в капельке яда пчелиного жала, в бархатных лентах крыла бабочки, в росяных

пузырьках безропотных куколок таилась загадка Солнечной системы.

Свалка вокруг дышала тяжелыми запахами: гниющих фруктов, прогорклого масла сырой бумаги, смешанными с соленым

дыханием океана. Среди куч хлама, которые облюбовали чайки, пробивались пучки жесткой травы. А над ржавыми

хребтами, над пластиковыми волнами нависал океан. Прибой грохотал и каждый его удар отдавал по перепончатым стенам

инсект-отеля мелкой дрожью. И всё же в этом месте была своя жизнь, упрямая изобретательная. Когда солнце садилось,

свалка меняла краски: ржавые бока контейнеров становились темно-оранжевыми, пластик вспыхивал янтарем, а вода у

берега казалась черной, как густая смола. И тогда отель начинал светиться изнутри: в щелях загорались огоньки –

светлячки занимали свои посты, превращая стены в карту ночных огней.

Под мерные капли, которые Дионея собирала с какао-бобов, разворачивалась безжалостная сцена. Безглазый муравей,

только что срезавший мачете «коричневое золото» Тринитарио, рухнул в осиное логово и вмиг исчез в голодной суете

личинок. Муха смотрела на это будто со стороны. Для нее жизнь была чем-то вроде обучающей игры, сезонного спектакля

под открытым небом. Здесь одни львинки расправляли крылья, становясь имаго, а другие, сытые и тяжелые, уже искали

покой на волокнистых облаках картофельного, подсолнечного и яблочного рая.

Дионея поднялась над мусорной горой, и ее крылья задрожали, отзываясь на частоту первоэлементов небесного цветка.

Желтым сияла Земля. Она дарила приют паломникам и поэтам, укрывала усталых и вдохновляла мечтателей. Красный цвет

воплощал огонь жизни, любви и радости, пульсируя где-то в самой сердцевине мира. Зелёным было дерево в ее дворе: оно

щедро делилось нектаром и прохладой со странником, что остановился под его ветвями. По соседству с белым металлом и

голубой водой рос лепесток, бережно хранивший тепло, – будто маленькая искра посреди холодной геометрии. Лепестки

цветка укрывали пыльцевые зерна, терпеливо ожидая, когда их коснется дыхание любви; тогда пушистые парашютики

подхватит ветер и разнесет по острову опыт божественного лета – словно семена памяти, которым суждено прорасти в

новых сердцах.

Я вернулся на станцию, снял шепот с окон, выпил сахарной браги на березовом соке под брачные песни ворон, что звенели

над рельсами, как ржавые колокольчики. Потрепанные ветром, заговоренные лесом крестьяне в полосатых робах собирали

нектар у дорожных путей. Цикада, что перенесла меня на крышу тепловоза, трепетала кружевными крыльями у моей брони,

улавливая в моих феромонах дыхание юности. Моими попутчиками стали жуки-навозники.

Они пропитывались на перроне спиртом и распадались на белки и углеводы, превращаясь в мертвую и живую воду.

Освещенный прожектором полустанок стал минутным забвением, короткой проверкой всех рабочих систем перед началом

большого приключения, что неумолимо приближало меня к океану.

И вот я уже взмыл, став пиратским стягом, черным от угольной пыли, над стеной прибрежных термитников. Южное солнце

переплавляло мир: краски вспыхивали, пропитанные жидким золотом и огнем. Каждый обитатель этих мест носил на себе

знак солнца как печать: перья горели медью, чешуя отливала расплавленным янтарем, и даже сухая трава казалась

выкованной из золота. В этой слепящей яркости даже лакомый клочок земли или кусочек загорелого тела становились

игровой ставкой в тотализаторе «Монополия». Борющаяся за уголок под солнцем сущность обитателя этих мест делала свои

ходы отчаянно, упрямо, в ритме сухого треска крыльев и шороха песка. И каждый такой ход звенел, точно брошенная на

раскаленную доску монета.

Греясь в теплом нутре воздухосборника, я разглядывал мираж острова. Он то проступал из дрожащего марева, то

снова растворялся, будто дразня меня. Крупным планом передо мной разворачивалась невозможная картина: вращающиеся

башни вертикальных садов тянулись к небу, словно спирали из стекла и зелени; под соломенными навесами белоснежных

пляжей воздух звенел от тишины; россыпи вилл горделиво возвышались над изумрудными полосами рисовых полей, как

будто кто-то разбросал драгоценные камни по зеленому бархату земли.

В этот миг меня накрыло пугающей ясностью: я вдруг понял, как насекомые предугадывают действия своих врагов – не

через логику, а через чистую, древнюю интуицию. Я увидел мир их фасеточными глазами, где каждое движение было

уравнением, решенным задолго до того, как оно произойдет. Складки миража разгладились, и сцена, запечатленная в нем,

поплыла, словно в замедленной съемке, выставляя напоказ каждую деталь.

В отточенном ритме, где красота сливалась с жестокостью, стройные осы похищали личинок и замуровывали их в коконы.

Неподалеку копошились львинки: они искали свежие трупы, чтобы отложить в них личинки и выиграть в безжалостной

эволюционной гонке, в которой ценой ошибки было полное исчезновение вида. Их спешка была почти слышна: сухой

шорох, хруст, торопливое шуршание жизни, цепляющейся за шанс.

Я взмыл вверх, перевернулся в воздухе и уже готовился нырнуть в черный зев дымохода паровоза, но в багровой полоске

горизонта внезапно засверкали глаза Дионеи – острые, как осколки заката.

В ее фасеточных глазах читалась тихая тоска по истинному дому – по космосу, по чему-то вечному и непостижимому, что

звало сквозь слои атмосферы и шум механизмов. Я встречал кибермух самых разных моделей – от угловатых прототипов до

изящных, сотканных из света и тени. Не раз приходилось наблюдать, как они преодолевали гравитацию в симуляторе:

сперва неуверенно, а потом всё смелее, подчиняя себе невидимые силы. Они вызывали восторг – эти первые осмысленные

движения, рожденные не инстинктом, а расчетом, и всё же похожие на чудо.

Но ни в одном из этих искусственных полетов не было того, что я вдруг так остро захотел увидеть: живого, задумчивого

взгляда – такого, каким смотрела на меня Дионея. В нем не было ни холодного алгоритма, ни торопливой гонки за

выживанием.

Пожарища не утихали над «Дымной горой». Они рвались в небо рваными языками пламени, и даже ветер, казалось,

был пропитан гарью. В этом огне, жадном и неумолимом, гибли деревья. Их стволы трещали, как старые кости, а кроны

рассыпались в пепел, оседавший на мусор серым налетом. Семьи возводили себе жилища из пластика – легкие, блестящие,

собранные из осколков чужого, более спокойного мира. Эти пластиковые отели стояли неровными рядами, отражая багровое

зарево, и выглядели одновременно хрупкими и упрямыми, как попытка удержать порядок посреди хаоса.

Плодовые мухи, мелкие и неутомимые, кружились над лужами сточных вод и грудами кухонных отходов, утоляя голод тем,

что давала эта обожженная земля. Их было много – целые вихри, мелькающие в тусклом свете; казалось, сама жизнь здесь

научилась цепляться за существование даже в самых неприглядных формах. Редкая львинка доживала до своего «золотого

лета»: ее путь был слишком хрупок, слишком уязвим в этом мире, где каждый день проверял на прочность.

А на крыше улья, вопреки всему этому огню и пеплу, пчела исполняла свой виляющий танец над бассейном. Вода в нем

была неподвижной, зеркальной, и в ней дрожал отсвет пламени. Двигаясь, пчела направляла своих родных туда, где было

много вкусного, и в отточенном, древнем ритме ее танца было что-то священное.

 

Глава 2

 

Оставшись одна, Дионея поспешила на окраину улицы. Выброшенные на берег бутылки, сваленные в бесформенную груду,

неожиданно сложились в туловище морского кита, развалившегося у изгороди, словно уставшего от долгого пути. В его

подбрюшье, в щелях между стеклом и ржавым металлом, распустились цветы – земля искала способ пробиться сквозь мусор.

Оранжевая лилия Импала, пурпурная лилия Юниверса и белая лилия Мира тянулись к свету, их лепестки пульсировали едва

уловимым сиянием. Они были живыми маяками, поставленными на границе миров, и излучали энергию перемен. Оранжевая

Импала светилась, как сигнальный огонь: «Пора двигаться, пора выбирать путь». Пурпурная Юниверса шептала о тайнах,

которые не даются сразу, – о том, что каждая перемена начинается с вопроса, а не с ответа. Белая Мира держала

равновесие, не давая потоку перемен превратиться в ураган: ее свет был точкой опоры, к которой можно вернуться, если

мир станет слишком зыбким. И стоило только присмотреться, как становилось ясно: лепестки не просто колышутся от ветра

– они сами задают ритм, по которому перестраивается пространство вокруг.

Львинка ощутила жжение и тяжесть в груди. Мир под ней начал расширяться, растягиваясь, как тонкая пленка, и она

расправила крылья, ловя восходящие потоки воздуха. Каждое движение давалось одновременно легко и странно. Она

впервые по-настоящему чувствовала воздух, его плотность, его невидимые течения.

Солнце, взошедшее из-за гор, ударило по земле золотым копьем света и оживило многомерную мозаику из тысяч луж:

каждая отражала небо под своим углом, превращая землю в гигантское, раздробленное зеркало. Свет, отраженный от

океана, ослепил львинку, она вдруг увидела мир четче, чем когда-либо: каждую каплю, каждую грань, каждое крошечное

движение.

На этом сияющем фоне летящие на север мотыльки-богоны казались белыми ангелами. Они спешили к горным пещерам,

чтобы успеть оставить след, пока природа не затворила этот путь. В их спешке не было паники, а лишь твердая, как камень,

древняя воля продолжать род. Память веков вела их сквозь ветер, не позволяя сбиться с курса.

На поле у самого берега виднелись круги, выстриженные в траве. Геометрические фигуры складывались в округлые

контуры древней карты, отдаленно напоминавшие структуру космического мегаполиса: концентрические кольца

расходились от центра, как волны от брошенного в вечность камня, и в их безупречной симметрии чудилось что-то

неземное, похожее на чертеж перехода, набросок двери между мирами.

Дионея не могла не вернуться домой, и ей не хотелось возвращаться в город с пустыми руками. В этом было что-то

унизительное – сдаться, ничего не выменяв у судьбы, будто признать, что ты для нее не стоишь даже мелкой ставки. Муха

принялась искать натренированным глазом что-то особенно ценное – такой предмет, который можно было бы обменять на

свободу. Ее взгляд скользил по обломкам, по тусклому стеклу и ржавым кромкам, выхватывая из сумрака то, что другие

сочли бы мусором.

У главных ворот проходила церемония погребения отважных жуков-пожарников. В воздухе висел густой, горьковатый запах

гари, смешанный с терпким духом смолы. Жуки-могильщики, тяжелые и сосредоточенные, выгребали землю из-под

обожженных трупов, погружая их в почву под тяжестью собственного веса. Их движения были размеренными, почти

ритуальными. Каждый ком земли был словом в безмолвной молитве. Ритуальные агенты, облаченные в темные плащи с

поблекшими узорами, были настолько увлечены церемонией, что не замечали ничего вокруг – даже раненого жука-

генерала, застывшего в тени арки.

Он выглядел так, словно был сделан из самой блестящей в мире оберточной бумаги. Дионея стала щекотать поджавшего

лапы жука, пока тот не сместил центр тяжести своего тела. Приняв неудобную для себя позу, генерал покатился по

пластиковому желобу в сторону океана. Внизу, у самого края высокого берега, его сбросило прямо на баржу с надписью:

«Улыбнись чистому городу!»

«Я – крылатый Расселитель, – с достоинством заявил он, – хотя мои крылья вряд ли когда-нибудь послужат мне». Моя

должность досталась мне не за мои заслуги, она перешла ко мне по наследству. Я присматриваю за популяцией насекомых

«Высшей лиги» животного мира. Вот, что я тебе скажу, красавица! Этот остров - просто сборище маргиналов. Его

поселенцы-смертники». «Они никогда не смогут иметь детей. Если хочешь пожить – уезжай отсюда!»

Луна покоилась на горных вершинах Раффлезии, вырезанная из холодного серебра и аккуратно уложенная на зубцы скал.

Она не подозревала, что совсем рядом, скрытый среди валунов и переплетений старых лиан, тихо гудел гамма-излучатель.

Его невидимые волны скользили сквозь воздух, безжалостно стирая жизнь далеко за пределами острова.

Я вышел из вокзала и надел на себя вуаль чужих мыслей. Дрейфуя в глубинах мысленного океана, я попал чернильное

облако каракатицы, которая тянула свои руки-тоннели по глиняному лабиринту. Земной город дышал тяжело, с хрипом,

сквозь щели в стенах и трещины в мостовых. Здесь не строили – здесь нагромождали: башни из прессованного мусора,

мосты из переплетенных сухих стеблей, фонари из тусклых панцирей, в которых едва теплился свет. Всё казалось

временным, обреченным: жители Земли так и не научились создавать долговечные миры. Всё, что им удавалось возвести на

клочках суши, были лишь колокола из паутинных нитей, звенящие от каждого порыва ветра и неизбежно схлопывающиеся

под тяжестью негативных мыслей.

Я взобрался на вершину термитника – высокого, шершавого, похожего на окаменевшую волну. Отсюда небо казалось

клеткой: провода, туго натянутые, как струны, разлиновали его на серые квадраты, и в этой сетке терялся даже намек на

свободу. Стоя там, я надеялся, что мираж, который гнал меня вперед все эти дни, наконец станет явью, обретет плоть и

смысл. Но вместо откровения я уткнулся в холодные провода.

Многоуровневая крыша под ногами служила приютом для паломников. Они сидели рядами, неподвижные, похожие на

темные статуэтки, и все до единого носили усы-антенны, улавливая шепот далеких звезд, эхо событий, которые еще не

случились. Все они, и сидевшиеу подножия алтарей божьи коровки, пытались обратиться к Создателю, не подозревая, что

он был по близости: не в грозовых тучах, не в сиянии дальних миров, а в самом воздухе между ними, в паузе между

словами, в том, как тень ложилась на ступени.

Пошел дождь, и букашки попрятались по щелям. Я взывал к своим повелителям, моля вернуть меня домой, но в ответ

лишь струи ливня жестко хлестали мое взятое напрокат тело. Сквозь слезы, смешивавшиеся с дождем, я увидел то, что не

смог бы рассмотреть даже ученый в свой самый мощный телескоп. Мне открылась магия светлячков: они приветствовали

меня разноцветными огнями с укрытого туманом острова. Их свет не гас под ливнем, он обходил капли стороной, сплетаясь в

узоры, похожие на забытые карты звездного неба.

Я с волнением разогрел рулевые мышцы, а затем замахал крыльями и оказался над океаном. Смысл жизни возвращался ко

мне с каждым взмахом крыла, с каждым метром полета. Мои крылья работали как пропеллер на постоянной частоте взмахов.

Вихри, создаваемые мной в противофазе, как воздушные пружинки подталкивали вверх мое тело. Грудные мышцы выделяли

много тепла, и я чувствовал, как из меня уходят силы. Я парил низко над океаном, пока рыба не сбила меня струей, и я не

упал в соленую воду. Держа крылья над водой, я представлял себя добычей, за которую бьются морские рыбы. Но вместо

этого меня пленила лодка-рука, и ветер снова понес меня над волною. Я уловил углекислый газ, который выделяло

дышащее на меня существо, почуял его кожные масла и, перестав реагировать на внешние раздражители, уснул на его

теплой, шершавой ладони.

Жук привстал на задние лапы и вооружился пенсне. Его сотканное из звездной пыли тело погибало в ядовитой хлорке. Он

принадлежал к тем, кто, не колеблясь, отправлялся на службу в горячие точки и шел на смерть ради спасения колонии, кто

всегда двигался по заданному маршруту, не зная сомнений. Дионея поднялась высоко над баржей, чтобы скрыть свои слезы.

Она снова была марионеткой из опен-эйр шоу и пыталась освободиться от наброшенной на нее нити.

Муха залетела в лабиринт памяти настолько глубоко, насколько ей хватало поводка. В кромешной тьме окна ее родной

школы засияли, и она, ослепленная светом уличного фонаря, закружилась в белом танце выпускников. В круг залетели

самцы, расправляя свои крылья, и каждый из них нес на перепонках отсвет собственной важности, яркость узора

подменявшего глубину общепринято смысла. Они кружились, чеканя каждый виток, и воздух гудел от их стараний. Дионея

обратила внимание на своих подруг. Они выбирали ребят, которые не отличались своими душевными качествами, а

прославились длиной своих глазных стебельков.

Львинка прибыла в порт, когда ночь накрыла город затемненными крыльями. Она почувствовала еду своими антеннами и тут

же полетела вдоль берега, рассекая влажный воздух, словно прокладывая себе путь сквозь густую, осязаемую тьму.

Ресторан гудел, как перетянутая струна, готовая вот-вот лопнуть от напряжения: внутри этот гул дробился на сотни голосов,

шорохов, звяканья посуды и нудного, вязкого жжужания. И в этом шуме было что-то гипнотическое – он убаюкивал,

сглаживал острые углы реальности, заставлял забыть, что где-то за стенами есть воздух чище, свет ярче, а жизнь – не такая

горькая.

Внутри пахло сыростью, въевшейся в стены, и перебродившим нектаром, от которого кружилась голова и становилось

тревожно на душе. У барной стойки, сделанной из полированного хитина, оса с холодным взглядом разливала крепкий

биттер. По углам терлись тараканы в потрепанных жилетах – их панцири тускло поблескивали в неровном свете, а сами они

казались не столько хранителями порядка, сколько его деловитыми арендаторами: присматривали за залом, но ровно до тех

пор, пока это было выгодно.

Любители ночной жизни были заражены паразитами и избегали дневного света. Грибки, впрыскивающие в своих хозяев

галлюциногены, превращали их жизнь в вечное веселье. Паразитам было важно, чтобы они не ощущали приближения

смерти и тратили меньше времени на поиски пищи, а больше – на движение и спаривание. Львинка залетала в кабинеты,

где пахло едой. В меню заведения были такие же назойливые гости, как и она: зеваки, которые отрыгивали съеденную пищу

на грязные тарелки и становились свидетелями странных развлечений. Мускулистые лапки тарантула, обжаренные в кляре,

вцепились в лупоглазого кузнечика, окончившего жизнь в стакане с лаймом. Нанизанные на шпажки личинки вполне могли

сойти за шашлык, который готовился в этих краях из живности, обитающей неподалеку.

Из воды выпрыгивали самцы в гидрокостюмах. Их движения были резкими, лишенными всякой грации брачных игр. Они

игнорировали привычные ритуалы ухаживания, словно сама идея нравиться утратила смысл в этом мире, где техника и

инстинкт перестали договариваться. Кто-то выключил в них ту тонкую настройку, что заставляет искать отклик в чужом

взгляде, и оставил только грубый, безотчетный импульс. Вместо этого они выдвигали челюстные щупики и щекотали всё, что

двигалось и пахло самкой, – не из страсти, а по инерции древнего, слепого рефлекса, который работал даже там, где не

осталось ни нежности, ни ожидания ответа.

Дионея сидела на потолке, прилипнув к шероховатой поверхности так, сама тьма стала ей опорой. Картинки, пробегавшие

перед ее глазами, не были образами в привычном смысле. Они ощущались как горькие и едкие запахи растений-

репеллентов, разъедавших ее рецепторы. Каждый такой «кадр» царапал изнутри, заставляя вздрагивать, будто кто-то водил

по нервам колючей проволокой.

Мерцание стробоскопов остановило время, превратив его в череду застывших мгновений: в одном – капля зависала в

воздухе, в другом – крыло замирало на полпути, в третьем – чей-то взгляд не успевал сфокусироваться. Мир стал набором

отдельных кадров, между которыми не было плавного перехода, только резкие скачки, от которых кружилась голова.

Мотыльки с обожженными крыльями проступали на небе, словно пятна рассвета, готового народиться. Их силуэты

были неровными: крылья оплавились от соприкосновения с лампами. Дионея прорвалась сквозь полчища летунов-

кровососов, которые плотным роем висели в воздухе и задерживали шествие утреннего солнца, и в следующее мгновение

влетела на главную площадь – пустую, распахнутую, залитую светом.

Пламя лизало верхушку дерева. Жители кружились в обрядовом танце, тени торопили падение. По тому, как рухнет

обугленный ствол, решали судьбу урожая. Львинка ловила взгляды прохожих, и в каждом читалось клеймо смерти:

ритуальное, холодное. Воздух, плотный от гари и чужой решимости, лип к крыльям, тянул вниз, шептал: ты – всего лишь

часть обряда. Каждый вдох толкал к бегству, каждый отблеск огня бил по нервам. Дионея не стала ждать приговора. Сквозь

дым и пряную пыль она выискала знакомый запах баржи и была уже на борту, когда ствол рухнул за спиной. Баржа

скрипнула, качнулась, тронулась. Город оплывал гарью, таял, исчезал, будто его никогда и не было. Вдали, сквозь пелену

отчуждения, пробивались огни родного берега.

Я впервые смог уснуть с тех пор, как переродился на Земле. Сквозь сон доносился рев шредеров, гул кораблей-

утилизаторов, и вдруг сквозь этот металлический грохот пробивалась родная речь, словно эхо далекой планеты, которое не

смогло раствориться в шуме чужого мира. Я проснулся и, жмурясь от солнечного света, устремил взгляд к горизонту. Его

линия, четкая и беспощадная, делила мир на темное и светлое, живое и мертвое. Рано или поздно эта граница приводила

азартного игрока на кладбище подбитых кораблей – туда, где железо училось молчать. Но моя посудина оставалась на

плаву. Она не просто держалась на воде – она продолжала жить в моем сознании, совершать подвиги, шептать мне в ветре

старые команды, которых никто больше не помнил.

Дионея махала крыльями, как сигнальными флажками, будто подавала знак: «Пора». Я взмыл над гребнем игрушечных скал

и увидел под зонтиками драконовых деревьев красное озеро. Вода в нем была насыщена железом, и оттого казалась не

водой, а застывшим закатом, хранящим в себе тяжесть земли. У подножья гор в траве темнели выкошенные фигуры. Шесть

кругов обступили центральный, седьмой, образуя цветок. Их очертания сплетались в нежном танце, будто сами души цветов

ткали волшебную сеть бытия. Каждый лепесток был нитью в великолепной ткани мироздания, пронизанной дыханием

жизни, – и в этом узоре я вдруг увидел не случайность, а порядок, который ждал, чтобы его прочли.

На покрытой росой стерне сверкал металлический предмет похожий на старинную фляжку. «Стойкая жестянка», что могла

сгореть в плотных слоях атмосферы, все-таки добралась до Земли. Лучи, излучаемые далеким звездолетом, собирались в

светящиеся сферы – они подхватывали земные стремления, тихие надежды и даже те слова, что так и не были сказаны

вслух, и уносили их в далекие уголки космоса, туда, где чужие небеса могли их услышать.