Глава 1

 

Виртуальный ассистент поддерживал со мной диалог, постепенно лишая меня управления кораблем. Его искусственный

голос гулко разнесся в космических просторах, разрушая мрачный гроб и посылая в болевую сеть импульсы, исполненные

чудодейственной силы родной планеты. Запрыгнув в капсулу, я закрыл глаза. У меня было немного времени, прежде чем

оптические ловушки проникнут в мое сознание и отправят меня в бесконечную чреду перерождений. Время сжималось и

растягивалось в моей голове, собирая субъективное время из наслоений воспоминаний.

Я достиг тета-состояния, уловив акустическую рифму "транс" - "дилижанс". На французском термин означал "проворный

экипаж". Поисковый интерфейс трехмерной вакуумной системы выдал голограмму Устава Российского Пажеского Экипажа

от 1870 года. В регламент предусматривал транспортировку космических грузов без ракет. Иностранные слова с мощной

согласной на конце - «экипаж», «инструктаж», «кураж», «пилотаж» - взбодрили меня, и я вцепился в штурвал. Вибрации

чисел Марса и Венеры, Сатурна и Луны, Урана и Солнца впусти меня в расширение надземного купола. И я увидел манную

чашу Земли с ненанесенными материками и ледяными краями, и подумал о пролетке, драндулете и колымаге-вимане –

частностях перижитого опыта воздухоплавания.

Я достал из рюкзака старинную книгу и, развернув сложенный гармошкой портал, шагнул в неизвестность. Фигуры,

вплетенные в страницы, сформировали характеры героев, а свет, достигший границы миров, проложил путь для развития

событий. На другом конце книги открылось небо храма, словно залитое золотом, промелькнули силуэты лавочников. Под ним

чернели выжженные просеки и каменистые плато, напоминавшие космодромы. В куполе гостевого дома «Флора» веселились

«разъезжавшие на бутылке» старатели.

Я выменял креповый сюртук на диковинную десятирублевую банкноту с изображением часовни Параскевы Пятницы и

направился к Юдиным. На ярмарке в купеческой усадьбе толкался народ. Внезапная ударная волна подняла винные пробки

в воздух – и они замерли на черном фоне театрального занавеса. Инженер – машинист Алексеев расспрашивал собравшихся

о будущем великого города. В круг пробился казачок в портах, сверкавший золотом вислых кляпышей.

- Извольте-с. Видим много заводских труб и, непременно, трамваи, как у Нижнем, а по реке вояжируют многопалубные

теплоходы.

- И Николашка с царственными бульдожками на дирижаблю к нам в губернию пожалут! - выдал кто-то из толпы. Домашний

театр, как ему и полагалось, наполнился звонким и искренним смехом.

- Кто еще изложит свою фантасмагорию? Прошу-с!

Немедля вышел я. Шестьдесят два процента зарядки и отсутствие городового прибавили мне доброй воли. Разодетые

франты, ссыльные, цеховики глядели на проекцию навигатора как на искушающие искры тьмы и принимали меня за

предвестника апокалипсиса. Над куполом ротонды засияла часовня из путеводителя. На сцене появилась панорама моста, и

я добавил эффект мчащегося поезда. Рудничная пыль взметнулась в просветах тоннеля. Глыбы обрушивались в чашу

подтопленного карьера, выталкивая со дна кресты и красную щепу.

Создавая фантастический иллюзион, я изучал женский образ, который прекрасно вписывался в атмосферу любого столетия.

Я влюблялся в актрису театрального райка и волновался за нее, видя, с каким трудом она преодолевает сценическое

волнение. Со сцены будто донесся голос ее души. За кулисами гремели опоры, шел обратный отсчет – межгалактический

корабль готовился к взлету. Я подхватил Груню и понес по коридорам времени. Они затягивали нас в новую постановку.

Груня встроилась мышцами сердца в фантомную колодезность мира и реактивный ранец толкнул ее в гравитационный

капкан планеты, опутавший хрупкую девушку траурными лентами метеоритных потоков. Земной разум намагничивал через

радио человеческие судьбы, демонстрируя подключенную к ним напряженность времени. Птицеобразные люди показались в

старушечьей синеве океана. Они теряли крылья в маслянистой мантии повитухи – кометы, напитывались землей и

обзаводились семьями.

Пассажирская капсула как ступа Бабы – Яги пронеслась над островами Нью-Йорка и ворвалась в купол храма, пробив

витражное полотно над трансептом. Осколки брызнули вниз, звеня как рассыпанные ноты. Поле антиинерции погасило

скорость, превратив стремительный полет в замедленное падение. Снизу выдвинулись тонкие лучи, сканировавшие

поверхность купола. Через секунду капсула плавно опустилась, опираясь на сеть силовых нитей, которые мягко обвили

ребра свода. Когда капсула коснулась поверхности, вибрация прошла по камню и затихла, будто капсула стала частью

храма. Я протянул Груне антибиотик из бортовой аптечки.

- «Аграфена, я, милостивая государыня, не какой-нибудь уездный лекарь и не мелкий чиновник. Я – личный врач Его

Императорского Величества, его ближайший и довереннейший советник. Давеча сам Григорий Распутин снадобье приготовил

– никакой ртути, никакого калия, клянусь именем Государя! Выпей залпом – и даже не вздумай выплюнуть!»

«Грушенька, взгляни!». Я провел линии и полукружия на влажном стекле алтаря.

«По‑латыни они читаются так: А, В и С. Допустим, к тебе за кулисы заглянул театрал с букетом – для пущего впечатления.

Его наружность – это А и В: нос – курнос, подбородок – самородок, и всё это – черты, тебе милые. Однако нутро его,

Грушенька, тебе ни сном ни духом не ведомо. Внутренний голос твой шепчет: раз есть в нем прелестные А и В, стало быть, и

добродетель С прилагается. А теперь вообрази: его подлинный образ – А, В и дважды Q, и это вовсе не то, о чем ты грезила

ночами. Чтобы не угодить как кур во щи, надобно интуицию развивать».

- «Это как у Конан Дойля?» - оживилась она.

- «Чтобы чувствовать людей, надобно оставь истории Конан Дойля и обратить взор к собственному сердцу: познание себя

откроет тебе куда более глубокие тайны».

Узкие лучи света пучками били из боковых окон купола, выхватывая из полумрака сверкающую капсулу на платформе

генераторной установки. Я увеличил мощность электромагнитного поля и медный балдахин отозвался низким гулом, рождая

столб ионизированного воздуха. Груня стояла в боковом приделе, не в силах оторвать взгляд от отца, чинившего на черном

мраморе алтаря рыболовную сеть. Птичий гам за окнами стих и в храме повисла тяжелая тишина. По высокому нефу

пронесся огненный шар размером с солнце, раздался хлопок и ударная волна прокатилась по нефу, взвихрив застывшие

пылинки и отбросила фигуру отца вглубь храма. Груня сорвалась с опоры, скользнула по колонне и безвольно рухнула на

пол. Фантом на миг дрогнул, по его контурам пробежала судорожная рябь, как будто ткань реальности дала трещину от

внезапного скачка напряжения. Груня застыла, вглядываясь в пустоту, где только что стоял знакомый силуэт, а потом мир

перед ее глазами поплыл, потемнел, и она потеряла сознание.

Я бережно усадил свою спутницу в кресло второго пилота поднял ее над изящными шпилями храма. Капсула, словно

подчиняясь тихому шепоту ветра, плавно перешла в режим парения. Огненные медузы плели из молний узоры в небе, и под

этим сияющим полотном медленно оживали горгульи, застывшие в вечном дозоре. Вдалеке, словно серебряные арованы,

мелькали женщины в купальных костюмах, выпрыгивая из купальных машин и скользя по воде вслед за призрачными

парусами.

Уличные жонглеры подкидывали вверх огненные шары, экспериментируя с медными, быстро испаряющимися красками

заката. Шары не просто горели – они меняли форму на лету, превращаясь в живое, жидкое солнце. Медные отблески

стекали по воздуху, как тягучий металл, и оседали на брусчатке мерцающими чешуйками. А в паузах между бросками время

будто замирало: даже дым от шаров зависал неподвижными спиралями, словно мир на секунду забыл, как двигаться.

Я поцеловал ее горячий лоб, спавшие над дикой утопией парков дуги бровей, набрал целую бухту шланга и нырнул под

кряжи сочлененных, соленых тел нашего плавучего острова. На дне ее глаз лежали руины страны – няньки, застывшие в

вечном ожидании рассвета. «Матушка-Россия» лежала на дне океана – великая, тихая, будто убаюканная тяжелым ритмом

прибоя. Ее лицо было скрыто толщей воды, но очертания угадывались в изгибах подводных хребтов: там, где тянулись

длинные гряды камней, пролегли ее бескрайние дороги. По склонам подводных холмов рассыпались деревеньки: крохотные

избы, покосившиеся заборы, колодцы-журавли, застывшие в безмолвном поклоне. В окнах теплился свет от лучин и печей,

который не гас во мраке. Я разглядел душу Груни. Широкая и упрямая, она разливалась вокруг, как невидимое течение,

способное подхватить и унести далеко, но никогда не бросить». За свежестью садов, за убранством платков, за радужкой

зрачков чувствовалась мощь ее взгляда, проникавшая в иллюминатор моего акваланга.

Приглушенный звон колокола пробил дыру в простуженной глотке ночного неба. Чтобы потрогать декорации этого мира,

убедиться в искренности утра, Груня прошла по небесному мосту, связывающему небоскребы. Светившая в куполе вокзала

инфракрасная лампа перемолола звездные камни сгущенной акварелью и создала эффект контражура в перечеркнутом

названии станции. Она спустилась на театральную площадь и насладилась игрой начинающих актеров. В толпе ее заметили

антрепренеры и уговорили поучаствовать в конкурсе.

Тихий удар колокола пробил брешь в сумрачной тишине ночи, и рассвет неторопливо раздвинул невидимые кулисы,

открывая панораму нового, ни с чем не сравнимого мира. Груне казалось, что продолжается тот самый яркий, насыщенный

сон, в котором каждое мгновение было чудом. Ей хотелось не просто смотреть на мир, а потрогать его декорации и она

ступила на небесный мост, невесомо соединявший вершины небоскребов.

Инфракрасная лампа, мерцавшая в куполе вокзала растирала звездные камни в густую акварельную дымку и в этом

переливающемся свете название станции проступало резкими темными контурами, рождая изысканный эффект контражура.

Спустившись на театральную площадь, Груня замерла, впитывая игру начинающих актеров. В их неловких жестах и громких

репликах чувствовалась та самая чистая страсть, ради которой стоит выходить на сцену. В пестрой толпе ее заметили

антрепренеры и, окружив теплым вихрем иностранных слов, уговорили ее принять участие в конкурсе красоты.

Ее щеки пылали, как будто их лизнуло пламя прожектора, а жесткий клепаный каркас театрального платья был создан в

духе дерзкой инженерии и скрывал дрожь под стальной оболочкой. Зал для конкурса поражал масштабом: он напоминал

ангар для дирижаблей. Полутьма укрывала пространство, и лишь неоновые нити пульсировали во тьме, рисуя схемы

межпланетных маршрутов. Вдоль сцены тянулись ряды хромированных стульев. За отполированным до блеска столом сидело

жюри: седой газетный магнат с моноклем, авиаконструктор с руками, пропахшими керосином, голливудский продюсер,

высчитывавший «кассовый потенциал» участниц, и профессор антропологии, искавший в девушках экзотическую

диковинку.

Груня начала читать Есенина, и ее голос, пробиваясь сквозь помехи, зазвучал на далекой космической станции. В мыслях

она уже сорвала эту сцену с петель реальности, рассадив строгих судей по вагонам межгалактического экспресса. За

иллюминаторами кипели чужие небеса, и пока ее голос летел над залом, смешиваясь с гулом далеких моторов и шипением

неоновых ламп, в нем проступила та самая искренность, способная растопить даже самую холодную сдержанность жюри.

«O, electric sunrise

Blind grasp of belts and smoke-stacks

Behold how the steel fever shakes

The wooden belly of the izba!

Did you see how, across the steppe

Vanishing in the lake fogs

With iron nostrils snorting

On cast-iron paws runs the train…»

Конкурс закончился далеко за полночь. Груня, только что объявленная королевой, сошла с подиума – и мир мгновенно

перевернулся. У павильона ревели костры, отбрасывая пляшущие тени. Феминистки встретили ее шквалом каблуков,

корсетов и клатчей. Инстинкт толкнул ее в раскрытую пасть подземки, откуда веяла отрезвляющая прохлада.

Красные фонари размывали очертания мира, стирая острые грани чувств и затупляя скальпель реальности. В вязкой

темноте, похожей на застывшую смолу, даже воздух казался густым – он сковывал движения и одновременно разжимал

хватку воли, делая любого уступчивым, готовым выдать самую сокровенную тайну. Куклы из живых клеток неподвижно

стояли на витрине, но Груне чудилось, что они дышат с ней в такт, отзываясь на каждый ее страх. Она протянула руку,

чтобы коснуться секс-бота, – и в тот же миг снизу хлынула хищная биомасса, сорвав с нее изящную корону.

 

Отработанные людские ресурсы вздулись, растянувшись в кислую гримасу на эластичной пленке. Казалось, город стянул с

себя кожу и выставил напоказ изнанку: перекошенную, уродливо вывернутую, пронизанную чужой усталостью и болью.

Вскоре наваристый костный бульон заполнил всё ее внутреннее пространство. Он просачивался сквозь поры, смешиваясь с

кровью, и у Груни возникло чувство, как будто она держит за руку каждого жителя этого города.

Я нежился в теплых, словно околоплодных, пока небо на востоке медленно меняло цвет с глубокого фиолетового на нежно-

розовый, обещая ясный добрый день. Венера, суетясь надо мной, оживляла разрядами мертвое тело Марса: вспышки света

трепетали в воздухе, как нервные импульсы. Луна прогнала Юпитер, и Земля наконец задышала свежестью гор, ледников,

водопадов, стряхнув с себя тяжесть веков. У входа в храм, украшенный сценами воскрешения мертвых, я встретил Груню.

Легкая косметика, шелковое платье и корона подчеркивали ее природную яркость. Мы купили бургеры в придорожном кафе

и ушли прочь от коптящих автомобилей – тихоходов, гуляя босиком по побережью океана. Тишина, установившаяся при

параде бледноватых сфер, спустилась на пустынный берег мая, всколыхнула траву, проросшую на месте пепелища, и

открыла хранилище весенней свежести.

У входа в храм, украшенный сценами воскрешения мертвых, я встретил Груню. Легкая косметика, шелковое платье и корона

подчеркивали ее природную яркость. Мы купили бургеры в придорожном кафе и ушли прочь от коптящих автомобилей-

тихоходов, ступая босиком по прохладному песку побережья. Океан дышал ровно; тишина, установившаяся при параде

бледноватых сфер, спустилась на пустынный берег мая, всколыхнула траву, проросшую на месте пепелища, и открыла

хранилище весенней свежести. Мы разделись и зашли в воду. Я держал ее за руку, стараясь вложить в это прикосновение

всё, что не мог произнести вслух: это было не свидание, а признание. Пусть даже признание самому себе. Ее корона была

поддельной, а силиконовая грудь походила на рухнувший на автостраду метеозонд, но мне хотелось быть рядом с ней,

потому что она была копией Груни.

Солнце изводило меня – хотя никакого солнца тут не было. Был только ослепительный, безжалостный жар, который,

казалось, пробирался сквозь обшивку капсулы и оседал внутри черепа раскаленным свинцом. Я ощутил вибрации. Они

отдавались в капсуле, тихим настойчивым пульсом, который не уловил бы ни один прибор. Это был не шум системы, не сбой

гидравлики: это был стук чего‑то близкого, почти родного. Его ритм сбивался, ускорялся, и в этой неровной дроби я

чувствовал приближение беды и опасности. Собрав всю волю в кулак, я заставил себя подняться и двинулся на звук. Ноги

вязли в теплом песке, а горизонт дрожал от зноя. На той стороне шоссе гуляла парочка секс-кукол. Их волосы были

уложены в ту самую «Волну Марселя», а головы увенчаны фальшивыми коронами, которые жалко смотрелись в ярком

полуденном свете.

Стук сердца вызвал подземные толчки и над кабиной пошел дождь из цветной мозаики: осколки витража храма вспыхивали

в воздухе, как частицы чужих воспоминаний. Я рванул на себя штурвал и направил капсулу в зияющую глотку тоннеля.

Внутри было темно и холодно. Вода стояла почти под сводом, отражая редкие всполохи аварийных огней капсулы.

Реальность расслоилась. На левом экране – бледное лицо Груни, на правом – огни грузового корабля. Тусклые, но четкие,

они складывались в навигационную схему: вектор сближения, дистанция, расчет времени. Эти огоньки были уравнением, в

котором еще оставалось место для спасения.

 

Глава 2

 

Церемония уместилась в один короткий цикл смены: не в храме под сводами, не среди цветов и свечей, а в переходном

отсеке станции, где стыкуются маршруты и судьбы. Здесь пахло озоном, горячим металлом и едва уловимой пылью, которую

космос умудрялся проносить даже сквозь герметичные шлюзы. Я нес свою королеву на руках через переход, мимо шлюзов и

технических палуб, в звездный городок для новобрачных. Крошечный отсек между небом и землей стал для нас домом на

технической станции. Мы протиснулись в узкую, словно гробница, каюту и в этой тесноте парили, как боги, сотканные из

усталости, нежности и стального каркаса станции. Глядя через иллюминатор на огни Земли, мы чувствовали, как земные

проблемы становятся далекими и незначительными. Днем Груня не заправляла корабли, не убирала ангары, не стояла на

вахте, а часами сидела в библиотеке космоцентра. Она отказалась от ангажементов и славы ради непростой роли матери.

Переживания о ней и о будущем малыше прерывали мой короткий сон, и я достойно переносил перегрузки в неуправляемой

капсуле, чувствуя себя сейчас не только пилотом, но и отцом.

 

Я смотрел на вечный рассвет в тумане – он был вполне реален, как и ощущения того маленького пацана, которого я когда‑то

уложил в аэросани и вывез за пределы защитного купола. В брашированных стволах деревьев комнаты отдыха бродила

химия коллекционных вин, и мне послышался Джо Дассен, «Le jardin du Luxembourg». Природа моей второй половины была

материальна и эволюционировала по своим законам. Ее любовь находила выражение в прикосновении и заботе, а каждая

клетка ее тела напитывалась моей любовью, чувством безопасности и жаждой манипулировать мною. Этот хрупкий баланс

между нежностью и властью и был ее жизненной стратегией. Я ловил сигналы далекой, непостижимой звезды и плыл по

ритму, который она задавала.

В комнате отдыха жена и сын собирали из иконок и модулей картины и эти объемные объекты пульсировали, дышали,

жили на трехмерной голографической платформе, словно мы конструировали наше будущее. Я погнался за своей копией по

винтовой лестнице. Мальчишка был частью меня. Планета вокруг нас была многослойным сознанием, спектральной

голограммой, устремленной к Земле из космоса, и каждый ее слой хранил чье‑то «я», чьи‑то воспоминания, чье‑то

неоконченное дело. Сын хватал иконки с детской уверенностью: вот модуль «взлет» – острый треугольник, вспыхивающий

алым; вот «коридор станции» – узкая лента, изгибающаяся в пространстве; вот «лицо мамы», которое перевешивало для

него все значки и все символы. На сцене я видел себя: вот я в кабине, пальцы вцепились в штурвал, а вокруг господствовал

вихрь данных и тишина космоса; вот я на станции, устало опираюсь о переборку; вот я обнимаю родных, и в этой хрупкой

трехмерной модели, собранной руками жены и сына, заключался мой смысл жизни.

Едва синтетическое вино «La Station Vostok» успело увлечь меня в призрачную высоту, где я чувствовал себя изгнанником,

потерявшим связь с домом, как капсула вздрогнула, отозвавшись на стыковочный импульс встречного корабля и грубая

реальность стянула меня ремнями. Во мне проснулся невероятный магнетизм притяжения. Космический грузовик «Мувираж»

возник впереди. Он был островком тишины посреди ревущей пустоты. Я захотел туда, в эту стальную гавань. Тусклый свет

приборной панели давил на глаза. Кольца дымного плена подняли меня над лысой макушкой пилота. Я был слишком ценным

пассажиром на этом корабле.

Сквозь бороду проступали черты, которые я столько раз пытался удержать в памяти, боясь, что время сотрет их, как

стираются старые снимки. И вот передо мной проступили те самые черты, в которых навсегда застыл мой мальчик. И вместе

с ними новые, чужие, выточенные дорогой: жесткие складки у рта, тень усталости в уголках глаз. Тот, кто был ближе всех

по крови, шел своим путем через противостояние, через штормы, через чужие звездные системы, где не было ни моего

голоса, ни моего света. В пятнадцать он сбежал со станции, чтобы улететь на край света и понять себя. А теперь в нем вновь

ожило то самое притяжение, тихое, как робкий луч, пробившийся сквозь серые тучи. В глазах мелькнуло родное, почти

детское тепло и на миг передо мной снова стоял тот самый мальчик, прячущий в карман кусочек метеорита: „Это для тебя,

пап“». Зов дома оказался самым сильным притяжением сильнее любых двигателей, сильнее ветра пустоты. Он не сказал ни

слова, но в этом молчании было больше, чем в любых клятвах: «Я пришел. Прости, что так долго».

Башни его урбанизированного мира тянулись вверх, делая вызов небу: здесь ценили масштаб, а не изящество. Гигантский

дрон уронил за горизонт жёлто-горячий мяч солнца. По отшлифованной глади солончака, ставшей частью парадного

маршрута, проплыли облака и стаи розовых фламинго. Мимо промаршировали колонны техники: шагающие платформы,

гусеничные транспортеры, дисколеты с военной маркировкой. Парады были ритмом города, его дыханием. Каждые

несколько часов площадь оживала под гул двигателей, под лязг траков, под ровные команды, разносившиеся из динамиков.

Сверхкороткие лазерные импульсы прошли через насыщенную влагой атмосферу: искусственный дождь обрушился на

окруженные водой инзельберги, смывая пыль с бронированных фасадов. Эскалатор поднял туристов на третий уровень –

сюда, где город говорил о себе громче всего. Вдоль проспектов выстроились военные музеи: стеклянные кубы с экспонатами

внутри от древних винтовок до прототипов гравитационных установок. Витрины были оформлены как боевые сводки:

лаконичные подписи, схемы траекторий, макеты сражений. Рядом с музеями теснились тематические бары: «Трос и якорь»,

«Осевой момент», «Тяжелый вектор». В них пахло металлом и кофе, а на стенах висели чертежи двигателей и старые

навигационные карты.

У ворот парка Победителей нас встретил монумент – нефритовый папаша, поднимающий в небо новорожденного ребенка. Он

был гарантом будущей жизни на планете: в его жесте жила твердость руки, не дрогнувшей под тяжестью ответственности, а

спокойный взгляд устремлялся туда, где небо смыкается с горизонтом. Дети шли за руку со взрослыми, с восторгом

наблюдая, как дисколеты взмывали над площадью, оставляя за собой полосы света. Они испытывали яркое впечатление,

повторяющееся из жизни в жизнь: восхищение мощью города, гордость за то, как техника подчиняется воле человека. И в

этом восхищении была интуитивная связь с родителями.

Мы свернули на улицу Мира. Готовая под венец мимоза вплела пчел во французские косички. Ветвистая зелень погрузила в

темноту тематический бар отеля. Сын зарядил фильмоскоп, открыв позабытый портал в детство белою простынею. Я

вспомнил лицо своего отца и выпил за отечество и отцовство. Дряблая рука сына увела в сон. Гарсон, мисьон, пасьон,

гравитасьон. Всё померкло вокруг. Город подо мной сжимался, терял звук, терял цвет. Растворялись и гигантские площади,

тускнели прожекторы, стирались линии проспектов.

Я прицелился в пустоту и нажал на курок. Сжатый воздух из реактивного пистолета поднял меня над призрачным городом.

Внизу темнели каменные плато и выжженные вырубки, напоминавшие космодромы. По ним взлетали искры человеческих

жизней одна за другой, как сигнальные огни на стартовых столбах. Они разгорались в полете, на миг озаряя своими светом

целые эпохи, и гасли, оставляя после себя кристаллы подлинного счастья.