ЗАВАЛИНКА

 

Дом деда Семена стоял поодаль от деревни – ближе к лесу. От того там всегда было тихо, пахло лесной хвоей и грибной сыростью. Всё у него просто, по-деревенски деловито: калитка, хоть и скрипела, но легко закрывалась, лавочка, казавшаяся кривой отроду, крепко стояла «на ногах» не один десяток лет, а горбатая завалинка, припавшая к дому, красовалась новыми заплатами из свежей, старательно вымешенной глины с соломой.

- Во всем должён порядок быть, тадысь жисть проще будет, без заковык всяких. Надыть всё вовремя подправить, подстучать, подшоркать! Ходи тадысь, да радуйся, - повторял всегда дед.

Сколько помню, любила я это место. Отрешенность какая-то от мира всего давала мне силы, уводила в размышления и, что удивительно – нерешенные городские проблемы, как-то сами собой решались. Вечерами мы любили с дедом чаевничать - «баловались» медком и душистым вареньем из лесных ягод, внимая бесконечным птичьим перебранкам за окном.

В доме ничего со временем не менялось. Мебель, если так можно ее назвать, была стара, как сам дед. Каждый предмет в доме имел свое имя. Ко всему живому и неживому вокруг себя дед обращался по имени. Ритуал наречения именами каждой курицы был неизменен, хотя именинницы, успешно сменяя друг друга, часто нечаянно попадали в суп!

Я верила деду, обращалась по именам к каждой чашке и табуретке, каждой курице. Теперь знаю, что такой жизненный уклад давал ему силы, способность улыбаться, возможность дожить до глубокой старости. «Моя Маня», – так ласково звал дед свою… завалинку. Ту, которую много лет латал глиняными заплатами, с которой часами сидел «в обнимку» и говорил, говорил, говорил... Я тоже любила «Маню» и знала все секреты.

…Мне не спалось. От солнечных лучей захотелось понежиться под звездными. Я вылезла в окно и уселась на завалинку. «Маня» как будто ждала меня, чтобы поплакаться. Сёмушка (так она звала деда), оказывается, не забывал её и ухаживал, но старость просто «налазила» и удручала её! В дождливые дни её глиняная «одежка» размокала и рыжими ручейками стекала в полисадник, а в жару глина пересыхала, осыпалась.

-Милушка, послушай ты меня, - запричитала завалинка, - подмогни ты моему Сёмушке глину замесить, тяжело ему. Подладит пусть меня. Как бы мне совсем не развалиться. А случится беда такая, где же встречаться нам? Нужна ль я ему такая буду?!

-Ладно, ладно, - поспешила ответить я, а сама, неловко зацепившись за выступ, отломила кусок глиняной заплатки…- Ой!

- Не хочу Сёмушку расстраивать, но тебе пожалюсь,- продолжала завалинка.- Вчера в ночь опять рабяты деревенские приходили. Их от домов-то гонют, горланить не дают, а они к нам повадились. Сначала в лесу костры жгуть, да музыку орут, а потом - на нашу лавочку… Всю спину ей бедной помяли, бока попинали. Уж, она плакалась! И до меня доберутся. Им што?! А Сёмушка не слышит - глуховат стал… Вот вить, жалость-то какая.

Старость «налазит»…

 

От пронзительной красоты звездного неба захватывало дух! От красоты и… жалости….Старость!….

 

Январь 2010 г.