Историко-литературный очерк

 

Есть в русской истории дни, которые невозможно понять, если смотреть на них только

глазами современного человека. 8 сентября — один из таких дней. Для сегодняшнего

календаря это начало осени, обычный сентябрьский день, когда Москва уже входит в

прохладную пору года, когда лето отступает, а страна и ее столица живет своими

государственными, общественными и частными заботами. Но если мысленно отступить

на шесть с лишним столетий назад, этот день окажется наполнен совсем иным

воздухом — запахом конского пота, дыма, воска и сырой земли, звоном церковных

колоколов и тревожным ожиданием войны, катастрофы. 26 августа 1395 года по

старому стилю, что соответствует 8 сентября по новому стилю, Москва встретила

Владимирскую икону Божией Матери, принесенную из Владимира навстречу войску

Тимура, известного русским источникам как Темир-Аксак, а всему миру — как

Тамерлан. Именно память об этой встрече и избавлении Москвы от его нашествия

составляет содержание сегодняшнего церковного праздника. Но Русь 1395 года нельзя

представить себе просто как «древнюю Россию». Это было общество, пережившее

татаро-монгольское разорение, Куликовскую битву 1380 года, поход Тохтамыша на

Москву 1382 года, бесконечную зависимость от Орды и одновременно постепенное

возвышение Москвы. Великий князь Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Донского, был

еще молодым государем — ему было около двадцати четырех лет. За его спиной

стояла память об отце, победителе Куликова поля, но эта победа еще не означала

свободы. Русская земля оставалась раздробленной, князья соперничали, Орда

сохраняла огромную силу, а над каждым политическим решением висела тень степи.

Поэтому известие о появлении армии Тамерлана было не просто очередным военным

известием. Это была весть о возможной катастрофе.

Тамерлан — человек, перед которым дрожала Азия

Тамерлан не был обычным ордынским ханом и не являлся продолжателем той

политической линии, которую представляла Золотая Орда. Он создал собственную

гигантскую державу в Средней Азии и к концу XIV века превратился в одного из самых

грозных завоевателей своего времени. За ним были Самарканд, Персия, Месопотамия,

Кавказ, огромные пространства Центральной Азии; перед ним уже склонялись города

и государства, привыкшие считать свои стены неприступными. Его армия была

опытной, мобильной и жестокой, а сам Тимур обладал тем редким сочетанием

политического расчета, военного таланта и беспощадности, которое делает человека

не просто полководцем, но исторической стихией. В 1395 году он выступил против

Тохтамыша, хана Золотой Орды, своего прежнего союзника и ставленника. После

столкновения на Тереке Тимур двинулся через южнорусские земли. Именно это

движение превратилось в один из самых тревожных эпизодов московской истории: его

войско подошло к пределам Рязанской земли, был взят Елец, а затем направление

движения оказалось обращено к Москве. Перед Василием Дмитриевичем стояла почти

безысходная задача. Он мог собрать войско, мог поставить заставы, мог укрепить

переправы, но прекрасно понимал: встретить Тамерлана в открытом поле было совсем

не то же самое, что сражаться с обычным княжеским противником. Великий князь

вывел войска к Коломне и Оке. Москва готовилась к худшему. И тогда в русской

истории произошло то соединение политики, человеческого страха и религиозной

надежды, которое впоследствии и сделало 8 сентября особым днем.

Великий князь, митрополит и народ

В этой истории особенно важны не только князья и полководцы, но и люди, чьи имена

история почти не сохранила. За именем Василия Дмитриевича стоят тысячи ратников,

смердов, ремесленников, женщин, стариков и детей, для которых приближение

огромного войска означало одно: возможность потерять дом, имущество, семью,

жизнь. Москва еще не была той каменной столицей, которую мы знаем сегодня. Ее

пространство было гораздо меньше, деревянные стены соседствовали с посадом, а

жизнь большинства людей была тесно связана с землей, ремеслом, церковью и

княжеской властью. И потому решение обратиться за Владимирской иконой имело не

только богословское, но и огромное общественное значение. Митрополит Киприан —

один из крупнейших церковных деятелей своего времени — оказался рядом с князем в

момент, когда военная власть должна была соединиться с духовной. Василий

Дмитриевич приказал идти навстречу врагу с войском; церковь призвала народ к

посту, молитве и покаянию. Икона же должна была пройти путь из Владимира в

Москву. Это было чрезвычайное событие. Владимирская икона находилась во

Владимире с XII века: по древней традиции ее связывали с Константинополем, а князь

Андрей Боголюбский в 1155 году перенес ее во Владимир, где она стала одной из

главных святынь Северо-Восточной Руси. Теперь Москва протягивала к Владимиру

руки. В этом жесте было нечто большее, чем просьба о помощи: Москва как бы

признавала духовное наследство Владимира и одновременно принимала его в себя.

Путь иконы становился путем самой русской истории — от Киева и Владимира к

Москве.

Дорога Владимирской иконы

Представим эту дорогу не как сухую летописную строку, а как ее могли видеть люди

того времени. Икона покидает Владимир. За ней идут священнослужители. Ее несут

осторожно, почти как несут живого человека, которого нельзя уронить и нельзя

оставить одного. Навстречу ей из Москвы движутся другие люди. Где-то впереди стоит

княжеское войско. Где-то в стороне, в селах и городках, люди уже знают о

приближении чужой армии. Они выходят к дороге, становятся на колени, крестятся,

плачут. Кто-то просит о князе и воинах. Кто-то — о сыне, ушедшем в рать. Кто-то

молится о том, чтобы враг не дошел до его дома. Церковное предание сохранило

именно эту атмосферу всенародного моления. Позднейшие источники рассказывают,

что икону встречали «весь град» и духовенство во главе с митрополитом Киприаном.

На Кучковом поле, за пределами тогдашней Москвы, произошло то, что церковь

назовет Сретением — встречей. Смысл этого слова здесь необычайно глубок. Москва

встречала не просто святыню. Она встречала собственную надежду. Впоследствии на

месте этой встречи возник Сретенский монастырь; Большая российская энциклопедия

датирует его основание 1397 годом и прямо связывает его с памятью об избавлении от

нашествия Тимура. Сама Москва с этого момента получила новую духовную точку

отсчета: место, где город вышел навстречу иконе, стало местом памяти.

Что произошло с Тамерланом на самом деле

И здесь необходимо остановиться, потому что история должна быть честной даже

тогда, когда речь идет о святыне. Церковное предание рассказывает, что в тот самый

день Тамерлану было явлено страшное видение: с горы сходили святители, а над ними

в сиянии являлась Пресвятая Богородица, окруженная небесным воинством.

Проснувшись в страхе, Тамерлан якобы спросил своих мудрецов о значении видения;

те объяснили ему, что перед ним Заступница православных и что победить ее

невозможно. После этого великий завоеватель повернул назад. Этот образ вошел в

русское религиозное сознание настолько глубоко, что стал частью иконографии

Владимирской иконы и литературной традиции. Но исследователь обязан сказать: в

ранних летописях этого рассказа нет. Большая российская энциклопедия отмечает, что

ранние летописи вообще не содержат рассказа о походе Тимура на Москву и

принесении иконы; повествование сохранилось в особой «Повести о Владимирской

иконе», первоначальную редакцию которой исследователи относят к концу XIV —

середине XV века, а основные известные редакции — к более позднему времени.

Православная энциклопедия указывает еще точнее: особый рассказ о явлении

Тамерлану Богородицы с воинством появляется в редакции, связанной с Никоновской

летописью конца 1520-х — начала 1530-х годов, а затем входит в последующие

летописные и житийные повествования. Поэтому историк может сказать одно, а

человек веры — другое, не уничтожая правды ни одного из этих миров. Исторически

достоверно, что Тамерлан вошел в русские земли, взял Елец и затем неожиданно

прекратил дальнейшее продвижение; достоверно также, что русская традиция связала

этот поворот с прибытием Владимирской иконы в Москву. Для верующего же главное

содержание события состоит не в возможности реконструировать психологическое

состояние Тамерлана, а в убеждении, что спасение пришло через молитву, покаяние и

заступничество Богородицы.

Почему Тамерлан ушел

Исторический вопрос остается и сегодня. Почему человек, который уже прошел

огромные расстояния и привык доводить военные кампании до конца, вдруг изменил

направление? Сам Тамерлан оставил после себя обширную традицию завоевательных

походов, и причины его решений могли быть вполне земными: стратегические

расчеты, состояние армии, необходимость возвращения в Среднюю Азию, обстановка в

других регионах его державы. Нельзя автоматически превращать военную операцию в

чудо только потому, что чудо стало ее последующим религиозным толкованием. Но

здесь возникает более глубокая проблема. История знает, что произошло; культура

отвечает на вопрос, что это событие стало значить. Для средневекового русского

человека возвращение Тамерлана было не просто военным фактом. Это было событие,

в котором мир человеческой власти внезапно оказался меньше мира духовного.

Тамерлан мог обладать армией, Василий Дмитриевич — дружиной, Москва — стенами,

но ни один из них не мог отменить страх. Икона становилась знаком того, что у

человека есть еще одна форма сопротивления — молитва. В этом смысле

Владимирская икона была не «оружием» в буквальном смысле слова. Она была

символом того, что человек, оказавшийся перед превосходящей его силой, не обязан

считать себя окончательно побежденным.

Владимирская икона и рождение московского духовного центра

Владимирская икона имела особую судьбу. По церковному преданию, ее

происхождение связывается с евангелистом Лукой, однако это именно древняя

церковная традиция, а не исторически доказанный факт. Византийская иконография и

художественный анализ относят сохранившуюся основу произведения к XII веку;

позднейшие поновления значительно изменили его первоначальный облик. В XII

столетии икона пришла на Русь из Константинополя, некоторое время находилась в

Вышгороде, а Андрей Боголюбский перенес ее во Владимир. В 1395 году она пришла в

Москву — и, по сути, началась новая глава ее истории. Москва становилась не только

политическим центром Северо-Восточной Руси, но и центром духовной памяти. В

дальнейшем перед Владимирской иконой происходили важнейшие события русской

церковной истории. С ней связаны избрание и поставление митрополита Ионы в 1448

году, поставление первого Московского патриарха Иова в 1589 году, избрание

патриарха Тихона в 1917 году; в 1971 году перед Владимирской иконой совершалась

интронизация патриарха Пимена. Поэтому ее значение нельзя свести к одной легенде

о Тамерлане. Она стала своего рода зрительным символом преемства русской

церковной истории.

От памяти к празднику

Само празднование не возникло через много столетий как случайная народная дата.

Уже после событий 1395 года память о них получила литургическое выражение.

Исследователи Православной энциклопедии отмечают, что в память избавления

Москвы от нашествия Темир-Аксака было установлено первое празднество

Владимирской иконы; первоначально оно было связано с крестным ходом к

Сретенскому монастырю и напоминало древние византийские богородичные

торжества. Позднее сложилась богатая служба праздника, а повествование о

принесении иконы стало частью летописей, Четьих-Миней и других памятников

книжности. В Государственной библиотеке России сохранилась рукописная традиция,

где под 26 августа помещена «Повесть о сретении Владимирской иконы Божьей

Матери». Таким образом, память не просто передавалась из уст в уста. Ее записывали,

переписывали, читали за богослужением, изображали на иконах. История постепенно

становилась богослужебной памятью, а богослужебная память — частью

национального исторического сознания.

Сретение как человеческая история

Но если убрать князей, митрополитов, Тамерлана, летописцев и иконописцев,

останется главное — человек. В этом и заключается сила русского духовного рассказа

об этом событии. Мы привыкли говорить: «Москва была спасена». Но Москва — это не

стены и не название на карте. Это люди. Женщина, которая ждала мужа из княжеского

войска. Старик, который понимал, что в случае поражения не успеет бежать. Ребенок,

который впервые услышал от взрослых слово «Тамерлан» и запомнил его на всю

жизнь. Воин, стоявший на Оке и не знавший, придется ли ему завтра умереть. Монах,

который всю ночь молился в полутемном храме. Священник, который нес икону по

дороге. Крестьянин, вышедший на обочину и упавший на колени, когда мимо него

проходила святыня. История почти не сохранила их имен. Но именно из таких

безымянных судеб и состояла Русь. И потому Сретение Владимирской иконы — не

только рассказ о чудесном избавлении столицы. Это рассказ о том, как народ

переживает страх. Война всегда начинается в политических решениях князей, ханов и

государей, но заканчивается она в человеческом сердце — там, где человек узнает,

что может потерять все.

Икона как образ материнской защиты

Есть еще одна причина, по которой Владимирская икона оказалась столь близка

русскому сознанию. Ее иконографический тип — «Умиление» — строится вокруг

особой близости Матери и Младенца. Христос прижимается к Матери, а Ее лицо

склонено к Нему. Здесь нет изображения военной победы, нет торжества силы. Есть

человеческая близость, нежность и одновременно предчувствие страдания. Именно

поэтому позднейшая память о воинском спасении через Владимирскую икону выглядит

парадоксально: Россия связывает защиту от войны с образом Матери, а не с образом

вооруженного победителя. В этом заключается глубокий духовный смысл праздника.

Защита понимается не как уничтожение врага, а как сохранение жизни. В

православной традиции Богородица не заменяет человека в его ответственности и не

отменяет исторических обстоятельств; она предстает как Заступница — та, к кому

обращаются тогда, когда собственных человеческих сил недостаточно.

Сретенский монастырь и память Москвы

На месте встречи иконы возник Сретенский монастырь. Само название — Сретенский,

от слова «сретение», то есть встреча, — навсегда закрепило в московском

пространстве память о событиях 1395 года. И здесь особенно ясно видно, как русская

культура превращала историю в пространство. Прошлое не оставалось только в книге.

Оно получало храм, монастырь, крестный ход, икону, праздник. Человек мог пройти по

московской улице и оказаться внутри собственной истории, даже не открывая

летописи. В XVII столетии изображения Сретения Владимирской иконы стали

многочисленными; причем исследователи отмечают, что поздняя иконография уже не

всегда буквально изображала сцену 1395 года, а могла соединять ее с более поздней

традицией больших крестных ходов и другими историческими подробностями. Так

работает национальная память: она не сохраняет прошлое неподвижным, а каждый

век заново рассказывает его своим языком.

От Московского государства к России

В последующие столетия Владимирская икона стала одним из главных символов

московской государственности. Вокруг нее постепенно сформировалось представление

о Москве как наследнице Владимира и одновременно о Руси как особом христианском

историческом пространстве. В этом смысле история 1395 года оказалась важнее

самого военного эпизода. Она помогала объяснить русскому обществу, почему именно

Москва становится центром. Владимир отдавал Москве не только политическое

первенство, но и святыню. А вместе со святыней передавалось чувство исторической

преемственности. Это уже не просто вопрос религии. Это вопрос того, как государство

и народ объясняют сами себе свое происхождение. Именно поэтому Владимирская

икона впоследствии оказывалась рядом с важнейшими моментами церковной и

государственной истории.

Что означает 8 сентября для современной России

Современная Россия живет в совершенно другом мире. В стране существуют люди

глубоко верующие и люди нерелигиозные, православные, представители других

конфессий и люди, не относящие себя ни к какой религии. Поэтому значение 8

сентября сегодня нельзя сводить к обязательному религиозному участию каждого

гражданина. Для православного человека это день молитвы перед Владимирской

иконой, благодарности Богородице и воспоминания о заступничестве. Для историка —

память о переломном эпизоде конца XIV века и о том, как постепенно формировалась

московская историческая традиция. Для человека культуры — один из ключевых

сюжетов древнерусской литературы и иконописи. Для Москвы — часть собственного

исторического пространства, связанного со Сретенским монастырем и памятью о

Кучковом поле. Для светского человека этот день может иметь еще один смысл:

напоминание о том, насколько тесно в русской истории переплелись религия,

государство, война, страх, искусство и человеческая надежда. Икона здесь становится

не только предметом поклонения. Она оказывается историческим свидетелем —

молчаливым образом, который пережил князей, ханов, царей, революции,

государственные перевороты и смену эпох.

Современная святыня

Сегодня подлинная Владимирская икона находится в храме-музее Святителя Николая

в Толмачах при Государственной Третьяковской галерее. И в этом соседстве — храм,

музей, произведение искусства, национальная память — есть особая примета

современной России. То, что для средневекового человека было прежде всего

святыней, сегодня одновременно является выдающимся памятником древнерусского

искусства и объектом религиозного почитания. Эти два измерения не обязательно

противоречат друг другу. Можно рассматривать икону как произведение искусства и

одновременно понимать, почему миллионы людей на протяжении столетий видели в

ней не краски на доске, а присутствие священной истории. Государственный музей

сохраняет ее художественную материю; церковная традиция сохраняет ее духовный

смысл; историческая наука пытается восстановить обстоятельства ее происхождения и

перемещений. Так одна и та же вещь становится точкой встречи трех видов памяти —

религиозной, исторической и культурной.

Главное в этом празднике

Наверное, поэтому 8 сентября — не столько день о том, что «Тамерлан испугался

Богородицы», сколько день о встрече человека с собственной беспомощностью. В 1395

году Москва оказалась перед силой, которую она почти не могла остановить. Князь

делал то, что мог делать князь: собирал войско. Митрополит делал то, что мог делать

пастырь: призывал народ к молитве и покаянию. Народ делал то, что мог делать

народ: молился, ждал, встречал икону. И произошло то, что в исторической памяти

оказалось больше самого военного события. Враг ушел. Москва устояла. А затем люди

начали строить память — монастырь, праздник, службу, крестный ход, иконы,

летописи. Прошло шесть веков, а человеческая ситуация осталась узнаваемой. Мы по-

прежнему оказываемся перед силами, которые больше нас. Мы по-прежнему пытаемся

защитить то, что любим. Мы по-прежнему ищем смысл там, где одних рациональных

объяснений оказывается недостаточно. И потому Владимирская икона в русской

истории — это не только образ прошлого. Это образ надежды, которая появляется

именно тогда, когда человеку кажется, что надежды уже нет.

Эпилог. Встреча, которая пережила века

В тот день 1395 года Москва вышла навстречу иконе. Если представить себе эту сцену,

то среди множества людей невозможно различить отдельные лица. Князь, митрополит,

боярин, монах, ремесленник, женщина, ребенок — все они слились в одну толпу. Над

ними было осеннее небо, впереди — неизвестность, позади — дорога из Владимира.

Они еще не знали, что через столетия этот день будут называть праздником, что на

месте встречи возникнет монастырь, что летописцы станут переписывать рассказ о

нем, что иконописцы будут снова и снова изображать эту процессию, что историки

будут спорить о датировке «Повести о сретении», а современные люди будут

проходить мимо московских храмов, не всегда даже понимая, какая глубина времени

стоит за их стенами. Они знали только одно: навстречу им идет святыня. И, быть

может, именно это и есть главный смысл Сретения. Иногда человеку недостаточно

победить врага. Ему нужно почувствовать, что он не один. Для средневековой Руси

этим чувством стала Владимирская Богоматерь. Для современной России память об

этом событии остается частью большого разговора о вере, истории и национальной

судьбе — о том, как народ, переживший войны, разорения и смену государств,

сохраняет способность смотреть в будущее не только с расчетом, но и с надеждой.