Дни тянулись. Время кисло в головах людей после того, как их очистили и заперли в одной из школ Духа Вселенной.

События висели на острие переосмысления эпохи – натуральные, случившиеся, но уже перемолотые жерновами допотопного

опыта.

Город не держал громоздкие конструкции. Ушедшие под землю ярусы прятали зашоренность умов и погрешность тел,

которую наука приняла как норму. Вой в печной трубе не давал мне спать. В трещинах мазаной стены скакал купленный

свадьбой огонь. Собравшиеся пили кисель, провожая невесту наверх. Мне захотелось сковырнуть слежавшиеся слои судьбы

и стать белком в зародышевом мешке, в который была готова вложиться Вселенная.

Геодезия земель была уклончива, и дома сползали к центру по отвесной плоскости, будто сами признавали: здесь нет

горизонта, есть только падение. Я отправился в путь по изломанным проулкам, помойным ручьям и наброшенным мостенкам

– по этим временным переправам между тем, что рушилось, и тем, что хранило тень надежды.

Уличные фонари, как световые пушки, преследовали меня, выхватывая из темноты то плечо, то тень за спиной. Я шагал по

крутящейся сцене, не решаясь ступить на изможденные ветрами просторы – туда, где земля будто переставала быть землей

и становилась просто пространством, в котором можно исчезнуть. Цепкие деревья разорвали мою одежду на ленты, и ветер

тут же подхватил их, унося, словно чужие воспоминания. Дичка, попавшая мне в рот, исказила мое лицо так, что вскоре мой

профиль стал неузнаваем.

Моя оборотная темнота оказалась лицом к лицу с сущностью женщины, чей жизненный поток мог осветить целый город и

сравниться по мощи с Ла-Маншем. В ее присутствии воздух становился гуще, а тишина – громче любого крика. Мои

дыхательные механизмы выскакивали из бушующей реки, будто пытались сбежать от этого давления, пока соседи светили

мне в лицо фонарями, отыскивая в моих чертах потенциального мужа Ирмы. В какой-то момент хозяйка взяла меня за руку и

повела в дом. Ее молчание было громче любого объявления: оно давало жителям поселка однозначный намек – на сегодня

охота окончена.

Пламя бесновалось в газовом рожке, сглаживая шрам на лице Ирмы. Передо мной стояла девочка, которую я в детстве ранил

из арбалета. Повсюду в доме были развешаны мои портреты, как будто ко мне было приковано внимание всей планеты. Мы

устроились на ночлег в разных уголках дома, чтобы размагнитить бродившие в нас палочки-точки, но сила слияния уже

распирала нас, шлифуя наше общее творение. Гармонии наших встречных потоков слились в единую волну и мы

погрузились в сон.

Надев на невесту куколь и накрыв ее плотной белой тканью, приглашенные готовились к траурной церемонии, где смерть

была не концом, а дверью. Невеста должна была умереть в доме своего жениха и после своего воскрешения отправиться на

венчание. Маленькая Ирма сидела с бабушкой на печи. Она закрыла глаза и попыталась представить, что такое смерть.

Пряник застрял в ее горле и она перестала дышать, понимая, что больше никогда не проснется. Страх немедленно сел ей на

колени и разложил её темноту на отдельные тени – на те, что ползут по углам, на те, что прячутся в складках платья, на те,

что притворяются обычными сумерками.

Я проснулся от запаха дегтя, как будто заблудший бродяга всю ночь очищал здесь свою прокуренную душу. На склоне горы

причудливая фигура слона играла лучами восходящего солнца. Ее величие и ничтожность настолько вдохновили меня, что я

высадил цветами имя хозяйки. У самой дороги океанические ирисы изображали букву "И", за ней алела буква "Р",

сложенная из роз. Магнолии окружили выкопанное мной озеро. Цветочный каламбур замыкали астры, отправлявшие

махровые шары в голубую бездну небесного иллюзиона.

Я смотрел на резиновую корку водоема как в стакан киселя и видел в ней хлипкие фигуры помощников старосты. Они росли

на поверхности озера, бичуя меня кнутами за посаженные цветы и зря переведенную воду. Жители громко хлопали стражам

порядка, приняв варварскую экзекуцию за обряд выкупа невесты. Вода приобрела вишневый оттенок, и на ее пленке

проступило лицо Ирмы. Ее глаза говорили мне, что она никогда не станет моей.

На рассвете Ирма присоединилась к стаду, гулявшему самопасом. Коровы провели ее через заброшенные свалки в центр

поселка, будто знали дорогу лучше людей. Между домами по-прежнему жила любовь – и ей не мешали ни грязь, ни узкие

улицы, ни запах тления. Ирма торопилась в общину, чтобы передать жителям свой дом, но, увидев впереди палача во главе

карнавальной колонны, вдруг свернула к празднику, словно ее шаг сам собой лег в общий ритм.

Лестница опоясывала гору, ведя ни то вверх, ни то вниз по террасам виноградников. Зеркала, сверкавшие на шпалерах,

придавали объем плоским фигурам крестьян – они трепыхались на уличной сцене, будто пытались переиграть собственные

тени, но те лишь растягивались, становились гуще и крепче держались за своих хозяев. Ветер подхватывал и нес над горой

надувные гробы и пластиковые распятья, швыряя их, как пустые обещания. Карнавальные герои падали на пружинистую

траву и корчились так, будто умирали от нехватки воздуха. На самом деле они были куклами, и все в поселке об этом знали,

просто не говорили вслух. Ими управляли оттуда, из каменной крепости, где в узких бойницах тихо щелкали рычаги,

отсчитывая каждое движение.

Делая очередной виток вокруг горы, Ирма с высоты прощалась со своим домом. Плача, она любовалась через прорези

маски буквами на своем огороде. Потом она вытянула шею для палача и уперлась головой в землю, став похожей на слона,

застывшего в нелепом поклоне. Чернозем давил на нее, тяжелый, как молчание, пока ее боль не превысила объем общих

страданий.

Кровь прильнула к ее глазам, и Ирма увидела перевернутые дома на огненно-красном фоне. Мир как будто опрокинулся и

теперь держался только на этом раскаленном зареве. Летевшая в ее направлении стрела зацепила полевую межу земли и

стянула манные поля с ее лысой макушк. Темнота Ирмы съежилась и потянулась вверх, ища в небе хоть какую-то опору,

которой там не было. Меренговые улицы не выдерживали тяжести оградок и монументальности надгробных столбов: они

расползались далеко за пределы отведенных им кварталов, пытаясь сбежать из этого города мертвых. И там уже шел дождь

– он орошал поля искусственных цветов и разносил хмель по усыпанным нугой пьедесталам, превращая скорбь в сладкую,

липкую декорацию, от которой хотелось стряхнуть себя, как с тяжелого сна.

Ирма встала на плаху, чтобы умереть заранее – обмануть смерть, сыграть на полшага впереди нее. Но стрела, будто сама

карма, сперва пронзила человека на краю зари, а затем, отскочив, ударила ей в голову. Ее спаситель, не теряя ни

мгновения, сделал могильный крест из куска металла и поспешил на землю, чтобы совершить погребальный ритуал – так,

словно это был не конец, а всего лишь обязательный жест посреди бесконечного, бессмысленного обряда.

Тени облаков лежали у горизонта, и я принял прямые солнечные лучи за лезвие гильотины палача, который приводил в

исполнение приговор небес. Весь вечер я проворочался на диване, тщетно пытаясь впустить в себя темноту Ирмы. Наконец

черное облако вошло в меня, накрыв раны покровом сна и слегка притупив боль. Всё было готово к церемонии.

Багровая луна стекала в котел, где остывал кисель – будто кто-то варил закат, да не успел доварить. Жизнь выглядела

настолько серьезно, что вполне соответствовала какому-нибудь важному, хоть и нелепому поводу. На этот раз на мне сидел

фрак, тяжелый и чужой, и я был действующим лицом этого абсурдного представления не по своей воле, а потому что роль

уже была написана.

Мне передалась обжигающая боль Ирмы, и я вдруг вспомнил о своей невесте. Она была где-то рядом, и ее тело, прожженное

окурками, ломало в преддверии смертельного ритуала. В родительский дом прибыл палач. Заплечных дел мастер,

уполномоченный вести не только казни, но и венчания, стоял неподвижно, и тишина вокруг него казалась тяжелее любого

крика.

Мне не хватило сил, чтобы прогнать человека в маске: ведь именно его питала Ирма своей любовью, отдавая ему последние

крохи тепла. Палач открыл гроб – и на пол хлынула вязкая жидкость. В студенистой массе, заполнившей щели, проступали

расплывчатые черты Ирмы. На ее дне, среди сухих комков, застыла улыбка – странная, почти спокойная, как будто она

наконец-то нашла место, где можно перестать бороться.

Кожаные мешки, срываемые ураганом, ныряли в гущу событий, и страсть обволакивала их выхолощенные натуры, пытаясь

вернуть им хоть каплю тепла. Свет разбрызгивался по прозрачным стенкам холодцового поля, и за окном в его дрожащей

текстуре возникали тысячи миров-близнецов. Реальность множилась от каждого колебания воздуха.

Утро стояло на грани лета: бабочка внезапно находила себя годной для полета, а дети сбрасывали с себя тяготы жизни в

отогретой реке, смывая с кожи целый год усталости. Во дворе покуривали гробовщики, а портные натягивали на бельевые

веревки куски синей люрексной ткани. Эти тряпки должны были облегчить усопшему восприятие загробного мира: человеку

не полагалось уходить в темноту так сразу, без какой-нибудь привычной, пусть и нелепой опоры.

И вновь устраивалось гуляние, вновь распивался кисель – так мала была разница между продолжительным сном и

скоротечной жизнью, что праздник и поминки сливались в один бесконечный обряд. Я, как и все, провожал невесту наверх,

осторожно стягивая пенку допотопного опыта с граненого стакана.