Тянулись дни, время кисло в головах людей после того, как их очистили и заперли в одной из школ Духа Вселенной. Происходившие события находились на острие переосмысления эпохи и воспринимаясь как натурально случившиеся и многократно перемолотые жерновами допотопного опыта.

Город был не в состоянии выдерживать громоздкие конструкции. Ушедшие под землю ярусы зданий прятали зашоренность умов и принятую наукой погрешность тел земного толка. Вой в печной трубе не давал мне спать. В трещинах мазаной стены скакал купленный свадьбой огонь. Собравшиеся пили кисель, провожая невесту наверх. Мне вдруг захотелось сковырнуть слежавшиеся слои судьбы и стать белком в зародышевом мешке, в который была готова вложиться Вселенная.

Геодезия земель была уклончива, и дома сползали к центру по отвесной плоскости. Я отправился в путь по изломанным проулкам, помойным ручьям и наброшенным мостенкам. Уличные фонари как световые пушки преследовали меня, пока я шагал по крутящейся сцене и не решился ступить на изможденные ветрами просторы.

Цепкие деревья разорвали мою одежду на ленты, а попавшая мне в рот дичка исказила мое лицо так, что вскоре мой профиль стал неузнаваем. Моя оборотная темнота оказалась лицом к лицу с сущностью женщины, чей жизненный поток мог осветить целый город и мог сравниться с мощью Ла-Mанша. Мои дыхательные механизмы выскакивали из бушующей реки, пока соседи светили мне в лицо, отыскивая в моих чертах потенциального мужа Ирмы. В какой-то момент хозяйка взяла меня за руку и повела в дом, дав своим молчанием однозначный намек жителям поселка.

Пламя бесновалось в газовом рожке, сглаживая шрам на лице Ирмы. Передо мной стояла девочка, которую я в детстве ранил из арбалета. Повсюду в доме были развешаны мои портреты, как будто ко мне было приковано внимание всей планеты. Мы устроились на ночлег в разных уголках дома, чтобы размагнитить бродившие в нас палочки-точки, но сила слияния уже распирала нас, шлифуя наше общее творение. Гармонии наших встречных потоков слились в единую волну и мы погрузились в сон.

Надев на невесту куколь и накрыв ее плотной белой тканью, приглашенные готовились к траурной церемонии. Невеста должна была умереть в доме своего жениха и после своего воскрешения отправиться на венчание. Маленькая Ирма сидела с бабушкой на печи. Она закрыла глаза и попыталась представить, что такое смерть. Пряник застрял в ее горле и она перестала дышать, понимая, что больше никогда не проснется. С тех пор страх стал ее поклонником, и поджидал Ирму в сумраке, поглотившем весь мир за авансценой.

Я проснулся от запаха дегтя, как будто заблудший бродяга всю ночь очищал здесь свою прокуренную душу. На склоне горы причудливая фигура слона играла лучами восходящего солнца. Ее величие и ничтожность настолько вдохновили меня, что я высадил цветами имя хозяйки. У самой дороги океанические ирисы изображали букву "И", за ней алела буква "Р", сложенная из роз. Магнолии окружили выкопанное мной озеро. Цветочный каламбур замыкали астры, отправлявшие махровые шары в голубую бездну небесного иллюзиона. Я смотрел на резиновую корку водоема как в стакан киселя и видел в ней хлипкие фигуры помощников старосты. Они росли на поверхности озера, бичуя меня кнутами за посаженные цветы и зря переведенную воду. Жители громко хлопали стражам порядка, приняв варварскую экзекуцию за обряд выкупа невесты. Вода приобрела вишневый оттенок, и на ее пленке проступило лицо Ирмы. Ее глаза говорили мне, что она никогда не станет моей.

На рассвете Ирма присоединилась к гулявшему самопасом стаду и коровы провели ее через заброшенные свалки в центр поселка. Между домами по-прежнему существовала любовь, и ей не мешали ни грязь, ни узкие улицы. Ирма торопилась в общину, чтобы передать жителям свой дом, но увидев палача впереди карнавальной колонны, присоединилась к празднику. Лестница опоясала гору, и вела ни то вверх, ни то вниз по террасам виноградников. Зеркала, сверкавшие на шпалерах, придавали объем плоским фигурам крестьян, трепыхавшимся на залитой светом сцене. Ветер подхватил и понес над горой надувные гробы и пластиковые распятья. Карнавальные герои падали на пружинистую траву и вели себя так, как будто умирали от нехватки воздуха. На самом деле они были куклами, которые управлялись отсюда из каменной крепости. Делая очередной виток вокруг горы, Ирма с высоты прощалась со своим домом и, плача, любовалась через прорези маски буквами на своем огороде. Она вытянула шею для палача и уперлась головой в землю, став похожей на слона. Чернозем давил на нее, пока ее боль не превысила объем общих страданий.

Кровь прильнула к ее глазам, и Ирма увидела перевернутые дома на огненно-красном фоне. Летевшая в ее направлении стрела зацепила полевую межу земли и стянула манные поля с ее лысой макушки. Темнота Ирмы съежилась и потянулась вверх. Меренговые улицы не выдерживали тяжести оградок и монументальности надгробных столбов и уходили далеко за пределы отведенных им кварталов. В городе мертвых пошел дождь, орошая поля искусственных цветов и разнося хмель по усыпанным нугой пьедесталам. Ирма встала на плаху, чтобы умереть заранее. Она решила обмануть смерть, но несмотря на это стрела будто карма пронзила человека на краю зари, а затем, отскочив, попала ей в голову. Ее спаситель сделал могильный крест из куска металла и поспешил на землю для совершения погребального ритуала.

Тени облаков лежали у горизонта и я принял прямые солнечные лучи за гильотину палача, приводившего приговор небес в исполнение. Весь вечер я проворочался на диване, пытаясь впустит в себя темноту Ирмы. Черное облако вошло в меня, обезболив покровом сна мои раны. Все было готово к церемонии. Багровая луна стекала в котел, в котором остывал кисель. Жизнь выглядела настолько серьезно, что вполне соответствовала какому-нибудь поводу. На этот раз на мне сидел фрак и я был действующим лицом этого абсурдного представления.

Мне передалась обжигающая боль Ирмы, и я вспомнил о своей невесте. Она была где-то рядом, и ее прожженное окурками тело ломало в преддверии смертельного ритуала. В родительский дом прибыл палач. Заплечных дел мастер был уполномочен вести не только казни, но и венчания. Мне не хватило сил, чтобы прогнать человека в маске, ведь именно его питала Ирма своей любовью. Палач открыл гроб и на пол хлынула вязкая жидкость. В студенистой массе, заполнившей щели, просматривались расплывчатые черты Ирмы. Сухие комки образовали на ее дне улыбку.

Кожаные мешки, срываемые ураганом, ныряли в гущу событий и страсть обволакивала их выхолощенные натуры. Свет разбрызгивался по прозрачным стенкам холодцового поля, создавая за окном тысячи миров-близнецов в его дрожащей текстуре. Утро было на гране лета: бабочка находила себя внезапно годной для полета, дети сбрасывали с себя тяготы жизни в отогретой реке. Во дворе покуривали гробовщики, портные натягивали на бельевые веревки куски синей люрексной ткани. Тряпки облегчали усопшему восприятие загробного мира: человеку не полагалось уходить в темноту так сразу. И вновь устраивалось гуляние, вновь распивался кисель, так мала была разница между продолжительным сном и скоротечной жизнью. Я, как и все, провожал невесту наверх, стягивая пенку допотопного опыта с граненого стакана.