Всю зиму Лиска жила в деревне и подолгу, и с удовольствием тонула в сугробах до школы и обратно.

Сугробов было много, один наползал на другой и так, вялыми кучами они наползали на небо и свешивались с него низко. Так низко, что иногда вдруг, ухнув, обваливались, спрятав дом по самую крышу. И тогда от соседнего дома мелко семенила Мордовка и, радостно ругаясь непонятными словами, отгребала снег от двери. Потом счастливая своей помощью переминалась с ноги на ногу возле бабушки чего-то ожидая и бабушка нехотя зазывала ее в субботу на баню… Своей бани у Мордовки не было. Продала ее чтобы к сыну съездить...

 

После бани пили чай вприкуску с колотым сахаром, а Лиска читала письма от Мордовкиного сына.

-От, из тюрьмы пишет…

-Куда ты, он на севере работает, да... – испуганно сжималась Мордовка.

-Работает, да. А пишет из тюрьмы. - настаивала бабушка, втайне завидуя Мордовке.

Та губы поджала. А бабушка взвилась упрямством:

-Их, моих бы всех… в тюрьму! Матери не пишут!

-Угорела старая! – метнулся сначала голос деда, а затем и сам он с полатей. Хлопнула дверь. В избу ворвались клубы холодного воздуха.

 

Жгла бабушку обида, что писем нет. Жгло Мордовку горе, что сын в тюрьме. Лиску обжигал горячий чай из самовара. Она дула на него и пыталась вспомнить как выглядит мама.

Не смогла.

 

Мордовка ушла.

Бабушка громыхала посудой за перегородкой. Задумалась Лиска - кто главней: дед или бабушка. У бабушки пять медалей. А у дедушки одна.

 

Хлопнула дверь. Дед зашел. Тишина расползлась по избе терпким духом Беломор-канала.

Дед крякнул и рассерженно прошелся кругом стола. Бабушка виновато звякнула тарелкой раз, другой… И сделав круг еще, дед, наконец, занял привычное место возле приемника. Негнущиеся, узловатые пальцы его требовали музыки. Ухо прилипло к решетке приемника и даже колени подтянулись к подбородку.

 

-Ба, а за что тебе дали медали?

-За что, за что... всем давали и мне дали... чтоб не обиделась.

-А деда обидели. - сказала Лиска и подвинув деда лбом, тоже прилипла ухом к приемнику.