Тревожные девяностые. Жизнь в вечном ожидании зарплаты. Бабушки на заслуженном отдыхе, волнующиеся «задержат – не задержат» перед приближающейся датой и сующие рубли в руки почтальонов, принесших пенсию. Рахитозные грязные дети, снующие по загаженным дворам. Вспученные обои от постоянно заливающих квартиру соседей -алкоголиков. «Миллионеры» из «хрущёвок». Её девяностые были такими.

Как же она ненавидела рынки и вокзалы! В местах, так называемого «массового скопления людей», обнажались самые отвратительные стороны в большинстве своём неблагополучной жизни соотечественников. Люди, мечущиеся между прилавками, цены, растущие вопреки государственным мерам по дальнейшему неуклонному повышению уровня и качества жизни населения. Смесь раздражения и жалости.

Торговаться не позволяла врожденная и не вытравленная жизненными сложностями интеллигентность. Составленный дома список необходимых продуктов пришлось несколько сократить. Последние годы научили жить по принципу – от желаемого к необходимому, от необходимого – к крайне необходимому.

Сердитая она нервно пробиралась сквозь толпу к выходу, ненавидя всех и себя.

Неожиданно раздалось мощное, невероятно красивое бархатное пение. Она обернулась на голос.

Невысокий без намёков на «брюшко» и лысину брюнет, привлекательный внешне, «волосок к волоску», в классическом без «морщинок» костюме, исполнял известную оперную партию.

Подумалось машинально : «Такой шикарный голос, и здесь!?»

От классики певец перешёл к эстраде. «Колодец, колодец, дай воды напиться….». Звучало профессионально.

Вокруг собирался народ.

В коробку, стоящую перед «Карузо», сыпались деньги. Кто-то, по бедности, бросал мелочь, а кое-кто подавал и серьёзные «бумажки».

Это был настоящий концерт. Люди аплодировали, восторгаясь по-детски искренне. Одни уходили, подходили другие…

Голос прорывал гул и грязные стены рынка, выплёскиваясь и свободно паря над головами граждан, согнувшихся под тяжестью дум и шаркающих по растрескавшемуся от времени тротуару.

«Вот так, и микрофон не нужен. А то эстрадники наши. Живут не по таланту. Нашелся бы меценат, вложил деньги, помог раскрутиться. Это же «Ла Скала». Вот жизнь, штука подлая. Каждому по заслугам. Где? Там? А там зачем?».

Она шла домой с горестными мыслями, потрясенная и расстроенная.

 

«Карузо» будет петь на этом месте каждый день. За «сцену» певца заставят делиться. Надо кормить «хозяев» территории, на которой ему выделили концертную площадку.

Каждый раз, слыша голос «Карузо», она думала о задушенных унизительно бедной жизнью талантах. Сколько их по Руси? Поэтов, музыкантов, художников, танцоров. Талант ценен, если на нём можно «сделать деньги». Но «донорской крови» надолго может не хватить. А потом измочаленный талант оставят у обочины на само-вы-жи- ваемость, ещё и скажут: «Благодарным должен быть за ту жизнь, которую мы тебе устраивали. Какие могут быть обиды?».

 

Она вернулась в «знакомый до слёз» город через несколько лет.

Удивляли и радовали перемены в его облике. Ярче стала архитектура, обновлялись фасады пожилых зданий, гипермаркеты, кафе и рестораны на европейском уровне. Новые храмы, памятники поэтам и писателям. «Если страна помнит своих поэтов – возможно, не все потеряно».

Солнце светило, освещало и грело. Душа казалась невесомой.

Хорошо дома.

По пути забежала на рынок. Своих хочется плодов, политых местными дождями.

На рынке стало гораздо чище, цивильнее, выбор есть, цены разные. «Может, будем жить лучше?» - она слегка улыбнулась. Сделав покупки, вышла на улицу.

«Колодец, колодец….» - приятный, но очень слабый голос звучал где-то недалеко. Она увидела исполнителя. «Бог мой, это же …».

Тот самый «Карузо», как она называла его мысленно, выглядел иначе. С поредевшими волосами, жёлто-серой сединой, в помятом старом костюме, без нескольких передних зубов.

Он старательно выводил мелодию, прикрывая ладонью левое ухо, но голос больше не разрывал пространство и души, а кружил поблизости от исполнителя.

«Еще возвратится счастливое время…» .

Постаревший, опустившийся, видимо сильно пьющий человек ни у кого не вызывал интереса.

«Карузо» пел с душой : «О, Маритана, моя Маритана…. Я никогда не забуду тебя…».

Мимо проходили люди, закованные в свои мысли и заботы.

Рядом целовалась парочка.

«Карузо» не смог перепеть чьи-то споры и чей-то счастливый смех.

Люди шли, абсолютно равнодушные к его судьбе, и редко кто на секунду останавливался, чтобы бросить «Карузо» мелочь.

 

В душе оборвалась какая-то маленькая струнка или разрушалась невидимая клеточка, отозвавшись минутной болью.

Ей вспомнились прекрасные стихи Анненского:

"Стал высоко белый месяц на ущербе,

И за всех, чья жизнь невозвратима,

Плыли жаркие слезы по вербе

На румяные щеки херувима".