Литературное объединение
«Стол юмора и сатиры»
Первая тема застолья с
бравым солдатом Швейком:
Как Макрон огорчил Зеленского








Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Диалоги, дискуссии, обсуждения    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Обсуждения в режиме онлайн и на встречах в городе Рязани
Блиц-конкурсы дежурных по порталу
Буфет. Истории
за нашим столом
Пишем лимерики
Россия-Украина:
мнение наших авторов
Владимир Папкевич
С кем вы, люди мира?
Владимир Шишков
День гнева
Николай Риф
Имперская поступь…
Константин Евдокимов
А мы ставим на любовь
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Размышления
о литературном труде
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
Диалоги, дискуссии, обсуждения
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ивановская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Костромская область
Тверская область
Оровская область
Смоленская область
Тульская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Псковская область
Новгородская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Республика Удмуртия
Нижегородская область
Ульяновская область
Республика Башкирия
Пермский Край
Оренбурская область
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Республика Адыгея
Астраханская область
Город Севастополь
Республика Крым
Донецкая народная республика
Луганская народная республика
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Республика Дагестан
Ставропольский край
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Курганская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Алтайcкий край
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Кемеровская область
Иркутская область
Новосибирская область
Томская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Зарубежья
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Азербайджана
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Болгарии
Писатели Испании
Писатели Литвы
Писатели Латвии
Писатели Финляндии
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.
Произведение
Жанр: Просто о жизниАвтор: Тупицин Артём (Art-Pain)
Объем: 32658 [ символов ]
В начале...
- Я люблю чужие города… - говорит он.
Его руки крепко обхватывают стакан с кофе. Это первое, что я вижу – типичные руки рабочего, крепкие, огрубевшие и мозолистые. Разве только пальцы тонкие и длинные. Я нехотя перевожу взгляд на его лицо. Оно кажется несколько вытянутым, белая кожа в падающем от окна пасмурном свете, выглядит серой. Губы у него тонкие, а нос широкий. И большие, почти детские глаза.
- Извините, - виновато говорит он и быстро отводит взгляд.
Мне всё равно. Всё, чего я хочу – покончить с обедом и выйти курить на улицу.
В столовой, как и всегда в обеденный час, шумно и тесно. Люди спешат пообедать, снуют мимо столиков, шумно говорят, гремят посудой, торопят очередь и стараются занять свободное место. И среди всей этой привычной суеты, вдруг звучит эта дурацкая фраза, - …я люблю чужие города…. Мне всё равно.
Утро началось мелодией будильника на мобильном телефоне. Я открыл глаза и слушал, как поёт Стинг. В квартире, как обычно, прохладно. Горячую воду снова отключили, поэтому бриться я не стал. Сухое, холодное утро. Листва на деревьях уже начала сереть. В чаше фонтана, что стоит рядом с остановкой, плавают листья. Я бросил окурок в воду и немного постоял, смотря, как проносятся мимо набитые людьми маршрутки. Подошла Инна. На ней новое тёмно-синее пальто. Осеннее настроение, - сказал я и она улыбнулась. Мы сели в подъехавший автобус, в котором тоже очень тесно. Инна что-то спросила про роман, о котором я не хотел и думать. Этой ночью он и так не дал мне спать.
- Хочешь, я приду сегодня? - спросила она, и я ответил, что хочу.
Потом она выпорхнула в раскрывшуюся дверь и махнула мне рукой в чёрной перчатке. Автобус поехал дальше и всю дорогу я смотрел в грязное стекло на проплывающую за ним улицу. Уже было достаточно светло, но фонари всё ещё горели.
В редакции ярко от электрического света. Завтра выход номера. После ещё сонной улицы здесь слишком неуютно.
- Саша, жду твой материал, - кидает мне на ходу проносящийся по коридору Слава.
Киваю в ответ и неспешно иду в рабочий кабинет, откуда уже доносится неуёмный строкот клавиатуры. Здесь уже лучше, - привычное кресло, еле работающий компьютер и глаза Алёны напротив.
- Тебе звонили, - говорит она.
- Кто?
- Из управляющей компании.
Я еле заметно морщусь и вспоминаю, что забыл позвонить им. Включаю компьютер. Как муравьи начинают бежать строчки. На улице уже совсем светло, но лампы в кабинете никто не выключает… строчки всё бегут… распечатка… сдача материала…. Так и тянется этот день. Минута за минутой. Обед начинается в час, но все уходят раньше.
И вот теперь, в этой шумной столовой ни о чём не думается. Лишь мелькают какие-то обрывки чувств, мыслей… о только что сданном материале, о наступившей осени, о том, что сегодня придёт Инна. И вдруг какой-то смешной голос заставляет тебя поднять взгляд.
- Я люблю чужие города…
У него глаза ребёнка. Я смотрю в них не дольше секунды. Почему-то они кажутся мне знакомыми. Я хочу курить. У мужчины за соседним столом в чае плавает муха. Я замечаю это, когда поднимаюсь с места и отношу посуду на мойку. Выходя из столовой, ещё раз смотрю на своего соседа по столику. Он глядит в окно. Там пасмурно, по дороге еле ползут автомобили. Наконец закуриваю, стоя на крыльце. В пачке три сигареты. Я стою, курю, и в голову лезут старые мысли. Я отгоняю их. Днём с ними ещё можно справиться. А когда заходит солнце – помогает либо сон, либо алкоголь. Сегодня будет легче – придёт Инна, но это всё равно ничего не изменит. Почти наверняка я проснусь ночью и буду смотреть на фонарь за окном. И в его застывшем свете увижу волосы Инны. Я буду лежать, слушая её ровное дыхание, а затем встану и пройду на кухню. Громко среди сонной квартиры закипит электрический чайник. Сладкий кофе обожжёт губы и передо мной снова, как что-то завораживающее и совершенно непреступное, будет лежать белый лист. К нему не подступиться… Я даже постараюсь начать, буквы будут уверенно ложиться под моей ручкой, складываясь в правильно построенные предложения. Но всё это будет не то. И ночь покажется фальшивой, картонной декорацией. И сам я, допивая остывший кофе, стану частью какой-то глупой истории, про которую все забыли и оставили на середине… Я напишу стихи в своей тетради, продолжу начатую заметку – и это принесёт хоть какое-то удовлетворение, за которое мне будет неясно стыдно. Очередной мостик, связывающий меня с новым осенним утром, с покрытой опавшими листьями водой в фонтане, с гомоном голосов и звуков, кружащихся вокруг и старающихся оживить эту ускользающую жизнь. Впрочем, лучше об этом не думать. Осенью всегда тяжело. Этот мираж, называемый летом, растаял, оставив лишь песок воспоминаний, который сыпется сквозь твои пальцы и исчезает.
Я захожу в редакцию. В кабинете работает вентилятор, и никого нет – все ещё на обеде. Думаю, что бы выбрать почитать – газету или книгу. Выбираю книгу. В шелесте страниц проносятся полчаса, и вот уже Алёна приспосабливает на вешалку мокрое пальто.
- Дождь пошёл, - говорит она и заводит разговор о недавно открывшемся неподалёку магазине.
Я смотрю в окно, и отвечаю, что до сих пор туда не заходил. По стеклу стекают капли, размывая очертания деревьев вдоль дороги. Форточка открыта и из неё тянет свежестью и сырой землёй. Алёна начинает отстукивать на клавиатуре, мне же совсем не хочется работать. Материал сдан, редактор, закутавшись в плащ, величественно покинул редакцию. Можно немного расслабиться. Вновь кидаю взгляд в книгу, отыскиваю нужный абзац, но смысл рушится и уплывает. Ещё раз перечитываю те же строчки. Ничего не выходит. Закрываю книгу и снова смотрю в окно. Дождь всё идёт. Похоже, зарядил надолго. Я иду ставить чайник, чтобы сделать кофе. Алёна отказывается. Чайник приятно гудит, подсвечиваемый тёмно-синим светом. Я пью кофе и слушаю, сплетённое в одно, одиночество клавиатуры и дождя.
Вдруг на пороге кабинета появляется кошка. Она ещё совсем молодая, только переставшая быть котёнком. Шерсть у неё серая и мокрая. Она несколько секунд смотрит на меня широкими, блестящими глазами. Затем еле слышно мяукает и устремляется дальше по коридору. Я выбираюсь из-за стола, неуклюже отодвигая стул, и иду за ней. Но не успеваю. Наш вахтёр, Юрий Николаевич, опережает меня и несёт кошку к выходу, бережно прижимая её к старческой, но крепкой груди.
- Надо же какая, - бормочет он приятным, хрипловатым голосом. – Пробежала, никто и не заметил…
Я возвращаюсь в кабинет и сажусь за работу. Нужно разобраться с письмами читателей – жалобы, вопросы, заявления.… Начинаются звонки, заметки, поиски телефонных номеров и виноватых. День наполняется привычными делами. Вновь бегут по экрану строчки, увлекая за одно с собой и время. Иногда мне кажется, что вся жизнь состоит только из этого и представляет собой экран, по минутам штрихуемый строчками. Одна за одной. И только непонятно, сколько ещё абзацев до конца.
Когда всё закончено, я вдруг вспоминаю про кофе. Он совсем остыл. Но это тоже ничего. Мы разговариваем с Алёной обо всём подряд – любимое время, когда работа уже сделана и можно неспешно собираться домой. Мы раздеваем вешалку, переодевая её осенний наряд на себя. Многие сотрудники уже разошлись, поэтому в коридоре темновато. Проходя мимо вахты, я несколько холодно киваю Юрию Николаевичу – не могу простить ему кошку.
Мы выходим на улицу. Вечер уже темнеет. Скоро зажгут фонари. Алёна живёт рядом и ей не нужен транспорт. Мы прощаемся. Я некоторое время смотрю ей вслед и слушаю стук её удаляющихся каблуков. Мне в другую сторону.
Дождь не такой сильный, он выдохся под вечер, но всё же идти под холодными каплями неприятно. Тротуар чёрный. Проходя под аркой большого дома, с обшарпанными, разрисованными граффити и мочой, стенами, я вижу сидящего на асфальте человека. Он прислонился спиной к стене и тяжело дышит. На бродягу не походит. Проходящая мимо женщина с тяжёлой сумкой в руке и не менее серьезной ношей в виде тройного подбородка, кидает на него тревожный взгляд, но не останавливается. Она натыкается на меня, испуганно бормочет извинения и спешит дальше.
Я остановлен. Деваться некуда. Подхожу к сидящему и склоняюсь над ним. В этот момент загораются фонари. Желтоватый свет обрушивается на улицу и резко очерчивает предметы. Под аркой же остаётся довольно темно. Сощурившись, всматриваюсь в застывшее напротив лицо. Человек даже не мигает, а просто смотрит мне в глаза. Без страха и интереса. Скорее, с каким-то еле различимым удивлением. Я уже почти не сомневаюсь, кто передо мной. Помогаю ему встать и, поддерживая за руку, вывожу на свет. Его сильно избили. Губы и нос разбиты, и кровь ярко-красной кашей растеклась по лицу. Но я узнаю его. Тот самый парень из столовой. Он пытается что-то сказать, но разбитые губы плохо слушаются. Я подвожу его к водосточной трубе. Вода бежит слабо, но этого хватает, чтобы умыться. Мимо, периферийными тенями, идут люди. Мне не хочется на них смотреть. Я ощущаю холодные капли октябрьского дождя, стекающие по лицу. Парень совсем замёрз. Он глядит на меня растерянным взглядом и не двигается. Самое время уйти. Развернуться, поправить воротник и быстрым шагом идти к остановке. Но я не могу. Он смотрит на меня и на его губах застыла улыбка. Улыбка идиота. Он сумасшедший. И я бы ушёл, если б не эта фраза, сказанная им днём в столовой. Она связывает нас. Странной, фантомной нитью. Во мне закипает злость и раздражение. Горят фонари, и мелкой рябью сыплет в их свете дождь. А я стою здесь, не в силах уйти прочь, и всё из-за одной нелепой фразы, брошенной в суматоху дня.
В конце концов, я беру его за локоть и мы идём через дорогу в заведение напротив. Там можно согреться. Там можно курить. У входа мы окунаемся в слабый, красный свет двух фонарей, которые уютно выделяют бар из грязно-жёлтого свечения улицы. Я бросаю взгляд на знакомую вывеску – «Невада». В кровавом антураже падающего света она смотрится несколько зловеще.
Внутри тепло и тускло горят лампы. В дальнем углу шумно сидит молодая компания. Громко смеётся девушка. Её смех, в этом переплетённом тенями помещении кажется слишком звонким. Помимо них, занято ещё два столика и у стойки чего-то ждёт парень с телефоном в руке. Мы располагаемся недалеко от выхода, у окна.
- Садись, - говорю я парню, а сам иду за пивом и кофе. Мне не хочется знать его имя. Мне вообще ничего не хочется. Даже пива.
Пока девушка за стойкой наполняет мне бокал, оборачиваюсь и смотрю на этого сумасшедшего. Его избитое, в кровоподтёках лицо выглядит потерянным. Он вдруг берёт салфетку и своими огрубевшими от работы руками начинает что-то мастерить. Смотря на него, я думаю, что это совсем глупо. Но, сам того не желая, улыбаюсь. Теперь я тоже похож на идиота. Перед моими глазами возникает неясное, затянутое дымкой воспоминание – зимнее, солнечное утро, разрисованное узором ледяного леса окно, и тонкие пальцы, порхающие над клавишами пианино. По комнате плывёт Вагнер и кажется, что музыка мерцает в солнечном свете.
Но воспоминание вмиг меркнет и я вижу всё то же, заштрихованное тенями помещение «Невады». Быстро сгоняю с лица улыбку и расплачиваюсь с девушкой. Я иду к столику, ощущая в руке холодное, но не ледяное пиво. Парень всё не выпускает из рук салфетку. Я ставлю перед ним слегка дымящуюся чашку, в которой зыбко плавает отражение тускло светящей лампы.
- Спасибо, - говорит он, ища мой взгляд и обхватывая руками чашку, - так же, как и днём в столовой. Но кофе горячий и он быстро отнимает руки. Я смотрю на то, что получилось из салфетки. Он старался сделать какую-то птицу, скорее всего лебедя. Но руки у него мокрые и бумага где-то потеряла форму, а где-то и вовсе порвалась. Парень делает быстрый, обжигающий губы глоток и говорит уже чуть окрепшим голосом, кивая на салфетку:
- Не вышло…
Я достаю сигарету из почти пустой пачки и закуриваю. После шести здесь не обращают внимания на табачный дым.
- Ну и кто же так тебя? – говорю я наконец.
- Не знаю, - на удивление равнодушно отвечает он. – Такие ребята все на одно лицо.
Мы молча сидим. Я курю короткими затяжками и смотрю на петляющий в воздухе дым.
- Такой дождь может идти долго, - говорит он негромко, смотря в окно. – Я помню один город, в котором такой дождь сыпал почти неделю к ряду. Мелкий, как порошок. Он мог закончиться на час или два, но потом снова моросил и днём, и ночью. Все улицы почернели от воды, но луж не было, так странно… Я ведь до сих пор помню эти улицы. Дома, лица людей. Но как вспомнить нечто большее? То, что едва уловимо.
Боже, - думаю я. – Ещё не хватало, чтобы он принялся изливать мне душу. Для таких разговоров я не слишком хороший собеседник.
- Знаете, мне кажется, тут дело даже не в памяти…
- Где вы живёте? - прерываю я его.
Парень мешкается, словно вспоминая.
- Там, недалеко от вокзала… снимаю квартиру.
Я знаю этот район. Район рабочих. Когда-то давно, мы покупали там травку. Торговца звали Хосе. Раньше в тех местах подобные прозвища были в моде.
- Может вам надо позвонить кому-нибудь из родных, чтобы не волновались?
- Нет… я живу один…
Его губы снова расплываются в глупую улыбку. Я беру бокал с пивом и смотрю в окно. В свете фонарей видно, как падает дождь, как проходит укрывшаяся под чёрным зонтом парочка… я замечаю, что у девушки кудрявые, светлые волосы. Несмотря на зонт, они мокрые и это красиво. Притихшая было в углу компания снова даёт о себе знать. Девушка всё смеётся. Я делаю глоток. Пиво хорошее. Надо было взять к нему чего-нибудь солённого. За стойкой официантка беседует с молодым человеком. Вид у неё уставший. Я думаю, что можно не допивать пиво, а быстро попрощаться и уйти. И забыть этот вечер, подобно очередному сну. Я докуриваю, делаю ещё один глоток. И тут он начинает говорить.
- Знаете…, - говорит он и на несколько секунд замолкает. - Когда это происходит, ты не задаёшь себе вопроса зачем… или почему? Но, в какой-то момент всё вокруг умирает. Улица, лица, автомобили, колыхание деревьев… всё это движется перед тобой, слаживаясь в знакомую мозаику, но получившейся картинке ты уже не веришь. Не веришь знакомым, не веришь их глазам – они чужие. Ты смотришь в их лица, и понимаешь, что ничем с ними не связан. И каменный пейзаж городских стен, и облетевшие деревья вдоль дороги, и отражение ленивых облаков в проплывающих мимо витринах – знакомо до такой немоты в голове, что хочется зажмурить глаза.
Я слушаю его, но думаю о своём. Об Инне, о том, что у неё новое пальто. Я вспоминаю её такой, какой она была в это утро и мне хочется к ней. А парень продолжает говорить и его глаза смотрят то на меня, то на неуклюжие руки, что пытались ранее сложить из салфетки лебедя.
- А город, - неспешно продолжает он – Город даже не смотрит на тебя. Словно и вовсе не знает. Так, будто ты с лёгкостью забыт им с тех самых пор, когда гонял по осколкам солнца на земле футбольный мяч, слыша шумящую листву тополей над головой. Ты забыт и оставлен в его памяти, как неуклюжее создание в грязном капюшоне и красных резиновых сапогах. Как будто твоё детство – это единственное, чем ты жил здесь. И всё, чем был для тебя город – весь в тусклых отсветах прошлого – всё это умирает…
Тогда остаётся лишь одно. Вокзал, прошитый звуками дребезжащих колёс, или пыльная остановка междугороднего автобуса. И в эти последние часы, когда город замечает тебя и словно бы нехотя, только ради приличия, предлагает остаться, всё наполняется ускользающим мимолётным смыслом. Шорох листвы, отстукивающий ритм трамвай, выдохшийся окурок под ногами и чьи-то голоса за спиной… Ты ощущаешь это пронзительно и остро, ловя каждое движение улицы, уже зная, что всё это теперь останется с тобой навсегда…
Я замираю. Всё, о чём я думал, все проплывающие в голове мысли исчезают. Я не понимаю о чём он. Я не знаю, зачем он говорит мне всё это. Но почему то, его голос заставляет меня слушать.
- Навсегда, понимаете? Сегодня в столовой мы сидели с вами рядом, напротив друг друга. Да, я сразу вас узнал, это были вы… Свет в столовой был унылым, он заливал столы, на которых отпечатались зыбкие водные круги от чайных стаканов, ложился на листья одиноко стоящей в углу искусственной пальмы, падал на лица посетителей. Ваше лицо было таким же, как и сейчас – усталым и немного задумчивым. Ели вы без аппетита, а когда потягивали чай, рассеяно смотрели по сторонам... За окном, меж одинокого, облезлого дерева, порхали воробьи, а по тротуару шагали почему-то одни мужчины и проигрывающие сражение возрасту женщины. И ни одной девушки. Отовсюду наплывали тёплые запахи еды, на чьём-то мобильном играла скучная музыка. Я не старался запомнить всё это и, возможно, даже не хотел… вот что самое главное…. но уже не мог справиться с ощущением, что эти невыразительные черты реальности, прорисованные поспешными мазками, останутся со мной навсегда…
Понимаете, у каждого прощания есть своя примета. До поры до времени она скрыта от тебя, затеряна в утреннем тумане, за решёткой дождя, или растоплена в знойном воздухе. И когда в последние минуты, закрыв глаза и, вбирая полной грудью уходящее, уносимый прочь даже не телом, а мыслями, уже готовый к чему-то новому, ты будешь безоружен, эта примета выпорхнет перед тобой и обожжёт глаза, а затем и сердце. Отсвет солнечного луча на раме проезжающего велосипеда, отчаянно синее небо в разрезах пожелтевшей листвы, или почти забытая, пронзающая память, мелодия из открытого настежь окна над головой. Именно так судьба делает пометку в своём блокноте…
За барной стойкой заходится кашлем официантка. В руке у неё тлеет сигарета. Пора бросать курить. Я смотрю в свой бокал – он пуст. Напротив парня же более чем на половину полная чашка. Он почти не пьёт.
- Пойду, возьму ещё, - говорю я, показывая на бокал, и поднимаюсь из-за стола. Парень несколько мгновений смотрит мне в лицо непонимающими глазами и вдруг, когда я уже двигаюсь с места, хватает меня за рукав. Я вздрагиваю и чуть было не выпускаю бокал из рук.
- Ведь вы знаете, - говорит он и в его голосе почему-то слышится мольба. – Знаете, что всё это правда? Что всё так и есть на самом деле?
Я судорожно киваю и иду к стойке, неловко отодвигая его руку в сторону.
- Всё именно так, - слышу я за спиной его тихий, растерянный голос.
Мне не по себе. Девушка за стойкой смотрит на меня с интересом. Вероятно, они видела только что произошедшую сцену. Мне не хочется на неё смотреть.
- Повторите, - грубо говорю я и бросаю деньги на стойку. Затем понимаю, что сердиться глупо и улыбаюсь. Это выходит ещё глупее.
С наполненным бокалом иду обратно. Парень сидит не двигаясь, опустив голову. Может показаться, что он спит. Я медленно иду вдоль столиков. Ещё не успев сесть, слышу его голос:
- Извините… сам не знаю, что со мной.
Я киваю. За окном продолжает размывать город дождь. Свет проезжающего автомобиля облизывает вымокший асфальт. Я думаю обо всём, что мне сейчас наговорил этот юноша и почему-то вспоминаю кошку, которую видел сегодня утром в редакции. Да, он прав. Всё так и бывает. Вся жизнь – одно затянувшееся прощание.
Пиво кажется невкусным. Делаю два глотка и отодвигаю бокал.
- Ну что ж, нам, наверное, пора.
- Да, конечно, - отвечает он и встаёт.
Он снимает с вешалки мою куртку и подаёт мне. Парень старается держаться уверенно, так, словно бы не он говорил все эти слова, сидя за столиком у окна. И смотря, как он надевает куртку, измазанную на спине засохшей грязью, я понимаю, что ему всего-навсего надо было с кем-нибудь поговорить. Но мы уже уходим, и я чувствую себя преступником. Это противно.
На улице холодно. Я сразу прячу руки в карманы. Мы стоим под навесом, ничего не говоря, и не смотря друг на друга.
- Неужели вы никогда не хотели уехать? - слышу я его голос. – Купить билет и уехать?
Всматриваюсь в его лицо. Оно не так молодо, как казалось раньше. Или же во всём виноват свет, стекающий вместе с дождём из-под крыши, еле освещая багровым оттенком разбитые губы и ссадину на щеке.
- Разве это возможно…? - отвечаю я, помолчав, и выхожу под дождь.
Оказавшись под холодными каплями, я понимаю, что улица уже мертва. Она пуста, лишь только искусственный свет фонарей высвечивает её блестящий от воды камень. Дома расстреляны дробью света – застывшим огнём окон. Но даже их свет кажется ненастоящим.
- Прощайте, - говорит парень.
Оборачиваюсь и вижу его спину. Он идёт, высоко подняв плечи и засунув руки в карманы. Куртка на спине измазана грязью, которая снова начинает намокать. Луж он не замечает.
- Прощайте, - говорю я тихо, и звук разбивается о дождь.
Трамваи, наверняка, ещё ходят. Иду к остановке, шаря по карманам сигареты. Студит пальцы. Наконец я закуриваю, но от холода это не спасает.
На остановке никого. Я мёрзну и уже подумываю вызвать такси. Когда я докуриваю последнюю сигарету, появляется трамвай. Он залит светом и почти пуст. Спереди сидит мужчина в неряшливой чёрной шапке-гномике и сине-красном, вылинявшем шарфе вокруг шеи. Через три сиденья от него – парень с девушкой. Она спит у него на плече. Волосы у неё светлые и мокрые. Парень смотрит в окно, подперев подбородок рукой. Под его взглядом плывут в дожде фонари, вывески магазинов и горящие светом дома. Кондуктору на вид лет пятьдесят. Когда я расплачиваюсь с ним, замечаю на его смуглой руке наколку. Он отдаёт мне билет и удаляется на своё место. Смотрю на цифры. Билет несчастливый.
Хочется спать. Голову вяжут усталые мысли. Я закрываю глаза и откуда-то издалека слышу его голос. Лицо его смеётся, и он всё спрашивает и спрашивает – «Неужели вы никогда не хотели уехать? В чужие города, чужие города, чужие города…».
Заставляю себя открыть глаза. Кондуктор курит. Дым относит в открытую дверь. Мы стоим на залитой белым светом остановке. Напротив, возле киоска, мужчина в кожаной кепке и куртке покупает пиво.
Уехать, - думаю я. – Разве это возможно? Для этого у меня слишком тяжёлое сердце…
Остановка остаётся позади и сознание продолжает затягивать сон. Сквозь полузакрытые глаза я вижу размазанные по стеклу круги фонарей.
Двери с лязгом отъезжают в сторону. Я шагаю в улицу и иду мимо облетевших деревьев, стыдливо спрятавших свои облезлые верхушки в тёмной вышине над головой. Во дворе из припаркованного автомобиля глухо слышится музыка. Звук домофона впускает меня в подъезд. Свет здесь тусклый. Медленно поднимаюсь на свой этаж. В двери записка. От Инны.
«Тебя нет полчаса. Сотовый отключен. Позвони».
Несколько мгновений стою не двигаясь, с запиской в одной руке и со связкой ключей в другой. Двумя этажами ниже хлопает дверь. Достаю из кармана телефон. Батарея села. Среди замеревшего подъезда дверь открывается слишком громко.
Всегда, входя в пустую, тёмную квартиру, ловишь себя на мысли, что здесь ты не один. За окном горит фонарь, его свет ложится на подоконник и пол белой извёсткой. И кажется, что среди замеревших теней, в стуке часов на кухне, и во всей этой наэлектризованной тишине, таится что-то, не покидающее этих стен никогда. То, что в одно мгновение ускользает, стоит включить свет и оглядеться.
Я скидываю с себя куртку и, на ходу снимая свитер, иду в комнату. Переодеваясь, вижу себя в зеркале. Мокрые, прилизанные дождём волосы, чуть посиневшее от холода лицо, и, глубоко посаженные, не узнающие сами себя, глаза. Это странно – смотреть на отражение и видеть в нём чужака, что смотрит на тебя, как на незваного гостя…
На кухне – белый лист. Он лежит на столе – исписанный и чужой. Разве я писал всё это прошлой ночью? Налив чаю, я сажусь за стол и начинаю читать. Строки бегут, пытаясь сложиться во что-то, чему можно поверить. Они стараются увлечь за собой, тянут, запинаясь и прыгая, но всё напрасно. Я зачёркиваю всё и продолжаю пить чай. Мыслей нет. К чему всё это, если я даже не могу начать? Первая строчка, которую я словно бы вижу и чувствую ночами так остро, что начинаю иначе дышать. Но на листе – не она, а какая-то фальшивая фраза, полуфабрикат, оставить который на бумаге – значит предать всё, что есть в тебе.
Я допиваю чай сонными глотками. Думаю об Инне. Звонить уже не стоит. Я и не хочу.
Свет на кухне гаснет. В комнате я не расправляю кровать, а сажусь в кресло напротив окна. Там фонарь и облетевшее дерево, чьи ветви ложатся дрожащими тенями на подоконник. Спустя несколько минут я проваливаюсь в сон.
Там нет лиц, нет запахов – лишь пустой город. Он встаёт передо мной серыми домами, мутными отсветами в окнах, безжизненный, окаменевший. Я слышу шум дождя, но с отсыревшего неба не срывается ни капли. Я ищу свой дом, но не узнаю его среди нагромождения каменных блоков. Дома… они смотрят на меня, словно на чужака и в их каменном взгляде нет ничего знакомого. Я ныряю в полутёмный подъезд и начинаю подниматься. В пролётах – грязные окна, сквозь которые еле угадываются деревья. Лестница, не прекращаясь, тянется под ногами, этажи проваливаются вниз, а я всё иду. На раскрашенных зелёным стенах проплывают надписи без смысла. Я оставляю их за спиной и продолжаю идти.
Наконец, я узнаю собственную дверь. Номер другой, но я уже достаю ключи. Замок поддаётся. Замираю на пороге. Руки наливаются тяжестью и немеют. Ещё не отворив дверь, я уже знаю, что меня ждёт за ней. Она дышит, еле уловимо, как дышит мертвец с фотографии на надгробной плите. Она ждёт. И вот с тихим скрипом, похожим на кошачий крик, меня впускает внутрь пустота…
Я просыпаюсь. Разминаю затёкшую шею. Холодно. Стягиваю с кровати одеяло и кутаюсь в него. Следующие часы тянутся в полусне. Вязкий, полуреальный мир окружает меня по обе стороны настоящего. Забываясь, я уже не различаю где явь, а где сон. Вихрь видений тянет за собой, и вот уже передо мной чья-то полузнакомая квартира, огромные деревья, смех за спиной, дети, бегающие вокруг не работающего фонтана с палой листвой в чаше… пятнистый белый кот, говорящий о том, что дождь закончился, и пора куда-то идти… женские ладони на щеках… и всё время чей-то голос, зовущий меня в чужие города, чужие города, чужие города….
Сны захлёстывают волнами, я просыпаюсь на несколько мгновений, как тонущий хватает ртом воздух, и снова ухожу под воду. Я барахтаюсь в этой пене, пока раннее утро не вползает в комнату.
Я открываю глаза. Дождь кончился. Низко бегущее небо, вспоротое верхушками деревьев, покрыто белыми шрамами. Я выбираюсь из-под одеяла и иду к окну. Усыпанная грязной листвой земля разъедена лужами. Я смотрю на двор, и он медленно затягивается дымом от моей сигареты. Утренняя доза, говорящая о том, что ночь пережита. Дым уныло плывет по комнате, в его изгибах я вижу знакомые вещи. Они смотрят на меня и закрадываются в память. Я стараюсь ни о чём не думать, не вспоминать. Закрываю глаза… Да, чтобы прощаться, нужно иметь лёгкое сердце… И как я не стараюсь, я всё же вижу Инну, чувствую её волосы, её запах. Это глупо, ведь, если разобраться – я не люблю её. Но всё-таки, ощущая её рядом, так остро, как может быть больше никогда не сумею ощутить, вцепившись руками в подоконник, я не в силах открыть глаза и двинуться с места.
Всё-таки это страшно. Уйти сейчас, - значит сознаться перед собой в очень многом. В том, что время, которое когда-то было только твоим, ушло. В том, что прошлое – слишком шаткая опора, чтобы жить в настоящем. Да, это очень жестоко – быть честным с самим собой. Особенно в минуты прощания.
Когда мне было лет восемь, в каком-то случайно подслушанном разговоре, я узнал, что приговорённых к смерти казнят на рассвете. Со временем я, конечно, понял, что это далеко не всегда так. Но до сих пор, при слове казнь, я представляю себе безысходность на фоне тусклого рассветного неба. И мне кажется, что если выбирать – то это лучший вариант. Не пылающий вечер, и не распустившийся день. Всё это будит чувства, надежды, и сердце наполняется такой жаждой жизни, с которой невозможно справиться. И эта приговорённая жизнь всё просит и просит чего-то, разрывая тебя на куски.
А такое утро, как сейчас, более всего подходит для казни. Поблекшее, выжатое, пустое. Без единого солнечного луча. Насквозь лишённое смысла – как запылённая и расколотая статуя забытому императору. Наверное, так уходить всё-таки легче. Потому что в такое утро ты, ещё дышащий, уже будто без вести пропал, и твоей фамилии нет ни в одном списке…
Сводит пальцы. Я открываю глаза и снова поворачиваюсь к окну. Быстро бегущее, проносящееся над городом небо говорит, что я безнадёжно опоздал. У меня нет ни уверенности, ни смелости… просто я знаю, что пути назад нет.
Я делаю всё очень быстро, словно не в первый раз. Утро бледнеет. Оно сонно смотрит на меня сквозь окно, на мои руки, пакующие вещи. Документы, деньги, необходимая одежда. Пока я занимаюсь этим, равномерно и сосредоточено, вещи и стены не трогают меня. Как будто перед глазами тянется старая, виденная сотни раз, киноплёнка. Но вот я уже одетый стою посреди комнаты с сумкой в руке. И тут плёнку останавливают. Но мне уже не страшно. Лишь только безумно одиноко. Я стою в оцепенении и всё, что меня окружает, – тишина. Она заполняет всё вокруг, всё моё прошлое, умещённое в этих комнатах, и тяжёлым чувством опускается на сердце…
В подъезде, прижав листок к стене, я быстро пишу. Несколько строк для Инны. У неё есть ключи, но я по привычке вставляю записку в дверь и быстро сбегаю по лестнице.
На улице холодно. Ночь забрала с собой дождь, но осень всё та же – облезлая и неуютная. Я иду, обходя лужи, но на туфлях всё равно появляются капли воды.
Снова остановка. Снова почти пустой трамвай. Он катит меня вдоль улиц и фонари всё ещё горят, потерянно и одиноко, так же, как после новогодней ночи горит с утра забрызганная конфетти ёлка. И так же, как и посленовогодним утром, я чувствую неясную утрату – что-то ушедшее, только-только скрывшееся за поворотом, то, что можно ещё догнать, вот только бы знать дорогу.
И пока я думаю об этом, трамвай несёт меня к вокзалу. Кондуктор хмуро смотрит в окно, так же, как и полусонный город за стеклом смотрит на нас.
Я выхожу, оставив сим-карту на стекле трамвая и, поправив сумку на плече, шагаю к кассе. В расписании на горящем табло я выбираю ближайший рейс и, купив билет, начинаю ждать. С каждой минутой помещение вокзала наполняется звуками, хлопаньем дверей, движением десятков пар ног. И пока я жду, сидя на пластиковом стуле, в окружении чужих глаз, что даже не смотрят на меня, я стараюсь ни о чём не думать. Пусть всё будет, как будет. И пусть прошлое пойдет за мной следом, и звук колёс не перемелет в прах память, но всё же - ведь это не бегство, и даже не спасение, так почему я должен ждать чего-то?
Объявили мой поезд и люди двинулись сквозь туннель к перрону. Я иду среди них, вдыхая холодный запах сырости, смотря на спешащие спины… а за моей спиной смеётся девушка…
Перрон в трещинах и лужах. В мутной воде - всё то же низко бегущее небо. Рядом со мной курит лысеющий старичок, тяжело опираясь на костыль. Курит он сосредоточено и смешно, неуклюже выпирая нижнюю губу. Руки у него большие и грубые. Они дрожат, когда он подносит сигарету к губам и выдыхает дым в холодный воздух. Старик смотрит не отрываясь в одну точку. Большими, влажными глазами.
Когда подъезжает поезд, я чувствую, что уже порядком замёрз. И идя по вагону, отыскивая своё купе, я не переставая тру покрасневшие руки. Сумка постоянно за что-то цепляется, впиваясь ремнём в плечо, а позади всё торопит и торопит меня какой-то плюгавенький мужичок с усами-щёткой и толстыми линзами. Наконец, я нахожу своё купе и, закинув сумку на полку, устраиваюсь у окна. Перрон уже пуст. Лишь в лужах по-прежнему бежит небо.
Спустя несколько минут в купе появляется женщина с ребёнком лет четырёх. Она в плаще и её курчавые волосы спадают на плечи. Я негромко здороваюсь с ней и снова отворачиваюсь к окну. На веки накатывает тяжесть. Но я жду. Женщина мягким тихим голосом разговаривает с ребёнком. Он забирается на сиденье напротив меня, и я вижу, что это мальчик, с пухлыми, зарумяненными на морозе щеками. Он удивлённо смотрит на меня не отрываясь несколько мгновений, и тут мы трогаемся. Перрон дёргается и мягко уплывает мимо, со всеми лужами и трещинами, с серым камнем, с городом... Я вижу несколько застывших людей по ту сторону стекла. Всё происходит как в старых романах, разве что не хватает пара из-под колёс.
Когда вокзал наконец уносится от нас, я закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Мне снится что-то далёкое – очередная мозаика, разорванное на лоскуты полотно с путающимися оттенками запахов и звуков. Сквозь сон легко тянутся минуты, и когда я просыпаюсь, небо уже полно синеющих разрывов, хотя солнца всё нет. Напротив, закрыв широкие глаза, спит ребёнок. Женщина гладит его по волосам. Я улыбаюсь ей и достаю блокнот. Нахожу чистый лист и на мгновение замираю. Вместе с отстукивающим ритм поездом, со скользящими за окном деревьями, с молодой мамой и её спящим ребёнком. Я замираю вместе со своим сердцем. Всего лишь на одно мгновение, перед тем как вывести на бумаге первое и настоящее:
«Я люблю чужие города…».
Copyright: Тупицин Артём (Art-Pain), 2011
Свидетельство о публикации №250281
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 31.08.2011 08:26

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.

Рецензии
Sylisa Leyra[ 27.12.2010 ]
   Ох... Пишу эту рецензию во второй раз. Мать его литкор, не осмелился опубликовать мои похвалы и пожелания в первый раз. А мог бы и сделать - пишу я их нечасто.
   Что ж... Теперь вкратце)
   Мне понравились рассуждения о тяжести сердца. Очень. А некоторые фразы я готова раздавать на листовках в переходах и на вокзалах.
   Хотя в последнее время мне часто попадаются рассказы с подобной тематикой. Времена, видимо, такие.
   Теперь про написание... Ты, Тёма, статичен!)) И я уже даже не могу сказать/посоветовать­ в какую стороны тебе следует рыть и как глубоко копать, ибо ты пишешь иначе, чем я. Что мне и нравится.
   Если брать отдельно любой абзац, то он может показаться деревянным и скупым, но по мере того, как раскрывается сюжетная картина - все эти грубости и угловатости приобретают свои какие-то плавные черты. Здесь могу кинуть сравнение с растровым изображением разве что..)
   С уважением...)
 
Тупицин Артём (Art-Pain)[ 07.01.2011 ]
   Спасибо за рецензию. Только не понимаю в чём я статичен. И даже не понимаю, что написать в ответе)
Эд Гемадзе[ 09.11.2014 ]
   Здравствуйте, Тупицин!
   Прочёл Вашу рецензию, обрадовался, наконец, подумал, есть возможность поучиться у знатока прозы "силе" языка, где проявляется "четкость высказывания" - признак качества произведения и, при этом - человека с прекрасным чувством юмора, специалиста по диалогам.
   
   Привожу Вашу рецензию:
   
   "Здравствуйте.
    Знаете, чёткость высказывания - один из непременных признаков
    качественного произведения. Даже в жанре абсурда. Но когда вы делите
    рассказ на три невнятные части с ужасной проработкой диалогов,
    разбавленных весьма сомнительным юмором, о какой либо чёткости и
    ясности говорить не приходится. Плюс к этому - очень слабый язык. Если
    это всего лишь идейка-хохма, то к чему её так растягивать?
    С уважением."
   
   И открываю первое попавшееся Ваше, так называемое, произведение!
   
   Вот оно, под названием "В начале...", с попыткой привлечь внимание, где в полной мере мы должны столкнуться с СИЛОЙ ИСКУССТВА автора.
   Написано много, значит есть о чём, если ничего лишнего. Читаю:
   
   "- Я люблю чужие города… - говорит он.
   Его руки крепко обхватывают стакан с кофе. Это первое, что я вижу – типичные руки рабочего, крепкие, огрубевшие и мозолистые"...
    ( Первое, с чего начинается рассказ - реплика рабочего, но автор рабочего не слышит, он ..."первое, что видит"... ( и это пишет знаток диалога).
   
   "Разве только пальцы тонкие и длинные".
    (после "пальцы" нужно "-", но к чему они тут, эти пальцы, к "крепким и огрубевшим рукам"? Очевидно это важно? Нет её здесь. Объясните, пожалуйста, свою "СИЛУ" языка).
   
   "Я нехотя перевожу взгляд на его лицо." (почему уже "нехотя"? где ситуация, которая проявила в нем (в Вас, если уж от первого лица) эту неохоту?
   
    ..." белая кожа в падающем от окна пасмурном свете, выглядит серой". - это, извините, как говориться - ни в какие ворота... "пасмурный свет" - что это? - от окна, т.е. в комнате?.., может из окна, если он - "пасмурный"­;?...­
   
   О его белой коже здесь еще никто не знает. С какой это радости она у него серая от света? а может она у него и без "подсветки"­;­ серая? а Вы пишите, что у него оно белое, но выглядит серым. К чему это?
   
   "Губы у него тонкие, а нос широкий. И большие, почти детские глаза". - не уверен, что по размеру, в нем детские глаза будут казаться большими.
   
   
   Дальше уже не хочется читать.
   Возьмем еще любой абзац из Вашего...
   
   "Двери с лязгом отъезжают в сторону. Я шагаю в улицу и иду мимо облетевших деревьев,"...
   - это супер! Молодец!
   ..." стыдливо спрятавших свои облезлые верхушки в тёмной вышине над головой." - ( "в темной вышине над головой" - уму непостижимо! тёмная вышина! Не вышина здесь темная..., догадываетесь что?).
   
   
   "Во дворе из припаркованного автомобиля глухо слышится музыка." -
   ( "глухо слышится"? - он что - глухой? может "глухо доносится"?) Опять же, всё не так, как надо.
   
   
   "Звук домофона впускает меня в подъезд." ( звук не может впускать в закрытую дверь). Или может, а?
   
   "Перрон в трещинах и лужах." (это, как - шел дождь и два студента, один в калошах, другой - в университет) Хоть немного нужно соображать.
   
   "Когда вокзал наконец уносится от нас "- (слово "наконец" выделяется запятыми. Вы бы ещё написали - Вокзал уносится на конец)) "Уносится"­ - это же надо?
   
   "Женщина гладит его по волосам." (это что же, она уже ему в штаны залезла? Гладят волосы, а не по волосам, умник Вы наш)))
   
   "полотно с путающимися оттенками запахов и звуков."???????­?­ Ха, да и только!
   
   Да и вообще, весь рассказ тусклый и мокрый. Невозможно читать.
   "Свет здесь тусклый."...
   "Внутри тепло и тускло горят лампы."... и т.д.
   И всё здесь тускло вместе с его "могучим" автором.
   Я еще очень многое могу сказать, но не желаю...
   Пока, уважаемый.
   Пишите дальше, Тупицин, пишите.
 
Тупицин Артём (Art-Pain)[ 10.11.2014 ]
   И вышина может быть тёмной, и звук домофона может впускать в подъезд, и
   вокзал может уноситься... Как от ветра могут мигать и щуриться осенние звёзды...
    У меня у самого к рассказу немало претензий (вы правда ничего стоящего, к
   сожалению, не сказали). На тот момент мне был нужен именно такой "тусклый" и
   "холодный"­ рассказ. И он неплох. Хотя так бы я сейчас конечно не написал.
    Но даже если бы этот мой рассказ был совсем никудышным, ваш рассказ от этого
   лучше не станет. Неужели вы этого не понимаете. Он ведь безнадёжен. И
   безнадёжен даже не тем, что плохо написан. Он плох тем, что в нём даже нет
   попытки стать лучше. Ни одного движения, усилия, настоящего труда, чтобы
   подняться хоть на одну ступеньку выше. Вы можете сколько угодно поливать меня
   грязью, но это совершенно бессмысленно. Про свои рассказы я и без вашего
   гавканья знаю (тем более вы совершенно не ловите суть). В чём они хороши, и в
   чём их проблемы. А вам я оставлю задыхаться злостью и безмерной пошлостью.
    Прощайте.

Мнение. Критические суждения об одном произведении
Ол Томский
Завеснеть
Читаем и обсуждаем.
В жанре ПРИКЛЮЧЕНИЯ
Алик Затируха
Святое дело
МСП "Новый Современник" представляет
Галина Киселева (Кармен)
Обида, Вера и ЛЮБОВЬ
Наши новые авторы
Ева Пожидаева
Маскарад души
Презентация книги Юрия Юркого
По велению музы
Сергей Малашко: творчество и достижения
Рыбалка начинается в одиннадцать утра
Помолвка на операционном столе
Альбом достижений
Участие в Энциклопедии современных писателей
Устав и Положения
Документы для приема
Билеты и значок МСП
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
Планета Рать
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Организация конкурсов и рейтинги
Литературные объединения
Литературные организации и проекты по регионам России
Общие помышления о застольях
Первая тема застолья с бравым солдатом Швейком:как Макрон огорчил Зеленского
Комплименты для участников застолий
Cпециальные предложения
от Кабачка "12 стульев"

Издательство "Новый Современник"
Издать книгу
Опубликоваться в журнале
Действующие проекты
Объявления
ЧаВо
Вопросы и ответы
Сертификаты "Талант" серии "Издат"