Рецензии
| «Библиотека — это храм» — светлое, доброе стихотворение,
написанное с ясным пониманием того, что особенно важно в
детской литературе: простота должна быть не примитивностью, а
формой искренности. В нём есть и понятная ребёнку мысль, и
добрый призыв к любви к книге, знанию и культуре. По своей
интонации стихотворение напоминает лучшие просветительские
стихи Самуила Маршака — прежде всего «Книжку про книжки»,
где разговор о книге также превращается в живой, доступный
ребёнку разговор о культуре и ответственности. Здесь, как и у
Маршака, нет стремления усложнить речь: мысль движется легко,
ритм запоминается, а нравственный смысл не давит на маленького
читателя, а естественно входит в стих. Писать для детей вообще
необыкновенно трудно: ребёнок сразу чувствует фальшь,
тяжеловесность и искусственность. Для настоящего детского
стихотворения нужны особый слух, чувство меры и особый
литературный талант. Автор — опытный литератор, за плечами
которого немало признанных публикаций, — этими качествами,
несомненно, обладает. И потому стихотворение оставляет после
себя именно то впечатление, которое особенно ценно в детской
поэзии: хочется взять в руки книгу. | | Я солидарен с Валентиной, которая уже тепло отозвалась об этом
стихотворении. Мне оно тоже пришлось по душе.
Есть в нём какая-то очень русская, есенинская простота — та
самая, что слышится в строках: «Ты такая ж простая, как все, как
сто тысяч других в России…» Только здесь эта простота окрашена
личной памятью и любовью к своей Рязанщине. И, наверное,
именно поэтому синие дали, заснеженный лес и российское небо
не кажутся обычными пейзажными картинками — за ними
чувствуется прожитые годы, родная земля, к которой сердце
возвращается снова и снова.
И очень кстати здесь имя Зоя — имя светлое, доброе, означающее
«жизнь». В этом стихотворении как раз и есть такая тихая,
благодарная любовь к жизни и к месту, где она когда-то
начиналась.
Простое, душевное, искреннее стихотворение. А стихи,
написанные не для красного словца, а от сердца, обычно и
запоминаются надолго. Спасибо Вам, уважаемая Зоя …. | | Елена, я прочитал вашу миниатюру «Привычка быть счастливым»
и долго думал не столько о самой формуле счастья, сколько о
человеке, который эту формулу произносит. Мы ведь пока почти
незнакомы, и потому я могу судить только по нескольким абзацам.
Но иногда именно в небольшом тексте, написанном, казалось бы,
о совершенно общем и всем известном, человек невольно
оставляет больше себя, чем собирался. В вашем случае мне
почему-то показалось именно так.
Вы начинаете почти рассудочно: счастье можно рассматривать как
привычку, хорошие качества можно вырабатывать, над собой
нужно работать. Всё логично, последовательно, почти практично.
Но чем дальше я читал, тем меньше верил, что передо мной
просто рассуждение о саморазвитии. За словами о привычке быть
счастливым мне всё время слышалось другое — необходимость
напомнить человеку, и, возможно, прежде всего самой себе, что
право на счастье нельзя отдавать обстоятельствам.
Может быть, я ошибаюсь. Но мне показалось, что ваша миниатюра
написана человеком, который хорошо знает цену внутренней
усталости. Не обязательно той, о которой говорят вслух. Есть ведь
другая усталость — когда внешне всё более или менее устроено,
человек работает, живёт, пишет, бывает на природе, смотрит на
лес, поля, сады, а внутри всё равно время от времени возникает
вопрос: а туда ли я иду, правильно ли проживаю свою жизнь,
почему радость иногда даётся труднее, чем тревога? И тогда
человеку приходится буквально напоминать себе простые вещи,
которые в счастливые времена кажутся очевидными.
Особенно меня зацепила ваша фраза о том, что быть недовольным
и жаловаться «намного проще». Это очень точное наблюдение.
Недовольство действительно может стать удобной формой
существования. Оно освобождает от ответственности, позволяет
объяснить себе почти всё происходящее и даже создаёт иллюзию
правоты. Счастье в этом смысле гораздо требовательнее. Оно
заставляет человека участвовать в собственной жизни. Не ждать,
пока кто-то принесёт ему готовую радость, а самому поддерживать
в себе способность радоваться.
И вот здесь ваша «привычка» приобретает для меня совсем другой
смысл. Возможно, привычка быть счастливым — это не привычка
постоянно улыбаться и убеждать себя, что всё прекрасно. Скорее
это привычка не позволять плохому становиться единственным
содержанием собственной жизни. Умение после тяжёлого дня всё-
таки увидеть вечерний свет. После разочарования — не
разочароваться во всём. После потери — не отказаться от
способности любить. После неудачи — не объявить себя
неудачником. И, может быть, даже после нескольких неудач
сохранить в себе некоторое упрямство жить дальше.
Вы пишете: «Что же нам мешает снижать количество плохих
привычек и приумножать хорошие в своей жизни?» Я бы,
наверное, поставил этот вопрос немного иначе: почему мы так
легко тренируем в себе то, что делает нас несчастнее, и так мало
заботимся о противоположном? Мы годами можем отрабатывать
раздражение, обиду, подозрительность, привычку сравнивать себя
с другими, привычку вспоминать то, что причинило боль. А потом
удивляемся, что эти состояния стали частью характера. Почему бы
тогда действительно не попробовать тренировать обратное —
внимание, благодарность, терпение, способность замечать
хорошее?
Мне вспомнились слова Марка Аврелия: «Жизнь человека такова,
каковы его мысли». Я понимаю эту фразу не как призыв к
искусственному оптимизму. Скорее как напоминание о том, что
между событием и нашей внутренней жизнью существует
пространство, в котором всё-таки остаётся какая-то свобода. И,
пожалуй, именно об этой свободе вы и пишете, хотя прямо этого
слова не употребляете.
А рядом с этим вспоминается Блок: «Всё, чего человек хочет,
непременно сбудется; а если не сбудется, то и желания не было; а
если сбудется „не то“, то разочарование только кажущееся.
Сбылось именно то». В этих словах есть странная, почти горькая
мудрость. Мы часто представляем счастье как получение чего-то
определённого: любви, признания, успеха, денег, поездки,
исполнения давней мечты. Но жизнь гораздо сложнее наших
представлений о ней. Иногда она отнимает именно то, что мы
считали необходимым, и только спустя годы человек начинает
понимать, что вместе с этим потерянным у него осталось или даже
появилось что-то другое.
Поэтому из вашей миниатюры я бы взял для себя не обещание
счастья и даже не рецепт его достижения. Я бы взял саму мысль о
ежедневной внутренней работе. Попробовать хотя бы иногда
остановить себя в момент привычного недовольства и спросить:
действительно ли всё так плохо или я просто уже привык смотреть
на это именно так? Попробовать не пропустить хороший день
только потому, что в нём случилось что-то неприятное. Не ждать
особенного события, чтобы почувствовать, что жизнь удалась. И
не откладывать благодарность до того времени, когда, как нам
кажется, появится достаточно оснований для неё.
В этом смысле мне особенно понятна ваша связь с природой. Вы
пишете, что леса, поля и сады Подмосковья дарят вам идеи для
творчества. В этом есть что-то очень существенное. Природа
вообще не обещает человеку счастья — она просто существует
рядом с ним, и человек либо проходит мимо, занятый своими
мыслями, либо вдруг замечает свет между деревьями, запах земли
после дождя, осенний воздух, тишину дороги. И, возможно,
счастье устроено примерно так же: оно не всегда приходит как
событие. Иногда оно просто оказывается рядом, но нужно иметь в
себе привычку его заметить.
Вы пишете стихи с семи лет. Мне кажется, это тоже важно.
Человек, который столько лет пишет, в каком-то смысле всю
жизнь учится превращать пережитое в слова. А значит, учится
всматриваться в собственную жизнь. Возможно, именно поэтому в
вашей короткой заметке мне слышится не столько желание кого-
то научить счастью, сколько желание поделиться с другим
человеком тем, что вы сами считаете важным не потерять.
И потому ваша последняя фраза — «Сейте и творите своё
счастье!» — после всего сказанного воспринимается мною уже не
как лозунг. В ней есть простая и очень старая человеческая
правда. Слово «сейте» мне даже кажется здесь важнее слова
«счастье». Потому что посев предполагает время, терпение и
неизвестность. Мы можем подготовить землю, бросить семена,
поливать, ухаживать, но не можем приказать им взойти завтра
утром. Так же и с человеческой жизнью: мы не управляем всем,
что с нами случится, но можем решать, что будем в себе
выращивать.
И, наверное, именно это я почувствовал в вашей миниатюре
сильнее всего. За довольно уверенным призывом к счастью мне
послышалось не благополучное самодовольство человека, у
которого всё давно получилось, а гораздо более человеческое
желание не дать себе и другим забыть, что радость — вещь
хрупкая и требующая заботы. Что её действительно приходится
иногда выращивать почти вопреки обстоятельствам.
Не знаю, насколько мой образ вас узнаваем. Возможно, прочитав
его, вы улыбнётесь и скажете, что я придумал совсем другую
Елену Крылову. Так тоже бывает: читатель иногда видит в тексте
собственные тени. Но если хотя бы отчасти я почувствовал вас
правильно, то скажу одно: ваша маленькая заметка оказалась для
меня не о том, как стать счастливым. Она оказалась о том, как не
разучиться хотеть счастья — даже тогда, когда жизнь не слишком
помогает в этом желании.
А это уже разговор гораздо более серьёзный.
И, пожалуй, здесь я с вами соглашусь: привычки действительно
формируют судьбу. Только, может быть, судьба начинается не с
больших решений, а с совсем маленьких вещей — с того, куда
человек направляет взгляд утром, что позволяет поселить в своих
мыслях вечером и что, несмотря ни на что, продолжает в себе
бережно выращивать. | | Память и время
Военная лирика принадлежит к тем художественным областям, где
особенно трудно отделить индивидуальное высказывание от уже
сложившейся традиции. За десятилетия в ней сформировался
устойчивый круг мотивов, образов и лексических формул:
фронтовая память, павшие товарищи, Вечный огонь, солдатская
присяга, воинская награда. Обращаясь к этой теме, поэт
неизбежно вступает в диалог с огромным литературным
наследием. Поэтому ценность нового текста определяется здесь не
столько тематической новизной, сколько характером авторской
интонации, степенью психологической достоверности и
способностью придать знакомому мотиву личностное содержание.
Стихотворение «Память» строится вокруг одного, внешне
незатейливого эпизода: пожилой фронтовик находится у Вечного
огня на площади Победы и мысленно возвращается к своим
однополчанам. В композиционном отношении перед нами
камерная лирическая сцена, однако её внутреннее пространство
значительно шире обозначенного места действия. Настоящее
постепенно проницается прошлым, и неподвижная фигура старого
солдата становится центром сложного временного сопряжения.
Уже сама заглавная номинация — «Память» — задаёт не столько
тему, сколько принцип организации текста. Здесь память
выступает как особая форма существования прошлого в
настоящем. Автор не рассказывает о военных событиях
непосредственно; они реконструируются через состояние героя.
Поэтому сюжет стихотворения носит преимущественно
психологический характер: внешняя событийность сведена к
минимуму, тогда как основное движение происходит в сознании
персонажа.
Этому соответствует композиционная функция рефрена: «На
площади Победы у Вечного огня». Его многократное возвращение
создаёт эффект пространственной и временной неподвижности.
Локус остаётся неизменным, тогда как эмоциональное состояние
героя постепенно углубляется. Он вспоминает, произносит имена,
переживает утрату, склоняется перед погибшими, молится, а затем
вновь оказывается внутри военного прошлого. Возникает
своеобразная композиционная спираль: каждый новый возврат к
исходной пространственной точке уже наполнен иным
психологическим содержанием.
В этом отношении рефрен выполняет не только
ритмообразующую, но и семантическую функцию. Вечный огонь
оказывается не просто мемориальным объектом, а своеобразным
медиатором между двумя временными пластами — нынешним и
пережитым когда-то. Внешнее настоящее героя и его внутреннее
прошлое существуют одновременно. Именно благодаря этому
приёму небольшая лирическая сцена приобретает историческую
перспективу.
Особого внимания заслуживает система возрастных контрастов.
Герой — «седой солдат», человек, которому принадлежит уже
большая часть прожитой жизни. Его товарищи, напротив,
сохраняются в памяти в состоянии вечной молодости: «Что и
сейчас такие ж молодые». Эта строка представляется одной из
наиболее выразительных в тексте. Её интонационная простота
обманчиво невелика по смысловому объёму. В ней заключена
трагическая логика фронтовой памяти: живой продолжает стареть,
тогда как погибший навсегда остаётся в том возрасте, в котором
оборвалась его жизнь.
Здесь стихотворение выходит за пределы собственно
мемориальной тематики и приобретает экзистенциальное
измерение. Время оказывается избирательным: оно принадлежит
живым, но не властно над образом погибшего, который существует
в сознании пережившего его товарища вне дальнейшего
биографического времени. Поэтому молодость однополчан — не
просто деталь воспоминания, а скрытая антитеза старости самого
героя. Чем больше прошло лет, тем резче ощущается эта
несовместимость.
Лирический субъект в произведении организован несколько
необычным образом. Авторская речь практически не выходит на
первый план; эмоциональная перспектива передана через фигуру
солдата. Перед нами не столько традиционный лирический герой,
сколько лирический персонаж, чьё состояние раскрывается
посредством жеста и действия. Он шепчет имена, плачет,
становится на колени, молится. Таким образом, психологическая
характеристика осуществляется преимущественно не
декларативно, а через поведенческую деталь.
Особенно значим жест преклонения. Переход от воспоминания к
молитве переводит эмоциональный план в нравственно-
философский. Отношение героя к погибшим определяется не
только скорбью, но и ощущением ответственности перед ними:
«Он словно бы в долгу, ведь павшие — герои». Мотив долга здесь
принципиален. Победа воспринимается не как завершённый
исторический факт, а как нравственное обязательство живых
перед теми, кто не дожил до неё.
При этом автор сознательно сохраняет ясность высказывания.
Стилистическая организация текста тяготеет к традиционной
гражданской и мемориальной лирике, где эмоциональное
воздействие достигается не усложнённой метафорикой, а
интонационной непосредственностью. Для первого
опубликованного произведения такой выбор представляется
вполне естественным: поэт не стремится искусственно
модернизировать материал и не заслоняет содержание
усложнённой формой.
Вместе с тем именно здесь открывается наиболее очевидная
перспектива дальнейшего художественного роста. Лексика
стихотворения местами опирается на устойчивый поэтический
словарь военной темы: «битвы грозовые», «павшие — герои»,
«точки огневые», «ордена боевые». Эти сочетания
функциональны и не нарушают стилистического единства текста,
однако обладают относительно невысокой степенью образной
индивидуализации.
Для зрелого поэтического голоса особенно важно постепенно
переходить от общеупотребительной поэтической номинации к
авторской художественной детали. В военной лирике это имеет
принципиальное значение: конкретная деталь часто оказывается
выразительнее прямого называния чувства. Одно лицо, жест, имя,
предмет фронтового быта или фрагмент воспоминания способны
создать гораздо более объёмную картину прошлого, чем ряд
традиционных эпитетов. Поэтому дальнейшее развитие авторской
манеры можно было бы связывать не с усложнением стиха как
такового, а с усилением его индивидуальной предметности.
Интересна и финальная композиционная деталь — три ордена
Славы на груди героя. Она выполняет функцию ретроспективного
уточнения образа. До этого перед нами преимущественно пожилой
человек, погружённый в воспоминание; заключительная строфа
возвращает его биографии историческую конкретность. Награды
становятся своеобразным вещественным свидетельством
прошлого, причём их появление в финале позволяет избежать
избыточного предварительного объяснения. Автор как бы
оставляет эту подробность напоследок, предоставляя ей функцию
смыслового акцента.
С точки зрения образной композиции это решение оправданно. В
то же время финальная формула «Три ордена, три Славы боевые»
несколько приближается к риторической интонации, тогда как
предшествующие строки, связанные с личным переживанием
героя, обладают большей психологической убедительностью.
Возможно, при дальнейшей работе над подобным материалом
автору будет интересно ещё внимательнее соотносить
патетический регистр с камерной эмоциональной тональностью:
последняя особенно органична этому тексту.
Ритмико-синтаксическая организация стихотворения также
заслуживает отдельного упоминания. Повторяющийся рефрен
задаёт произведению устойчивый метрический каркас, однако
внутри строф наблюдается определённая вариативность длины
строк и синтаксического дыхания. В некоторых местах интонация
течёт свободно, в других ощущается некоторое ритмическое
напряжение. Это не разрушает целостности текста, но показывает
ту область, в которой дальнейшая шлифовка могла бы сделать
стих более музыкальным.
Особенно полезной здесь представляется работа с внутренней
интонацией строки. Для такого типа лирики техническая
безупречность сама по себе не является самоцелью; гораздо
важнее совпадение ритма с психологическим движением. Там, где
герой вспоминает и скорбит, стих может быть более замедленным;
там, где возникает внезапное возвращение к фронтовому
прошлому, — более напряжённым. Подобная дифференциация
ритмической ткани позволила бы ещё теснее связать форму с
содержанием.
Однако при всех этих пожеланиях важно не упустить главное:
стихотворение уже обладает эмоциональной достоверностью.
Автор не пытается превратить фронтовика в отвлечённый
памятник, хотя использует вполне традиционную систему
мемориальных образов. В центре остаётся человек, который
спустя много лет продолжает ощущать присутствие погибших
рядом с собой. И именно человеческий масштаб предохраняет
текст от излишней декларативности.
Для первого опубликованного стихотворения это особенно
существенно. Перед нами не законченная декларация поэтической
системы и, разумеется, не попытка сразу определить собственную
художественную школу. Скорее, это первое предъявление
читателю уже сформировавшегося авторского чувства. В нём
заметны традиционные средства, но одновременно присутствует
собственная интонационная опора — сдержанная, уважительная,
лишённая стремления к эффектному жесту.
Возможно, дальнейшая работа автора будет заключаться именно в
постепенном высвобождении этой индивидуальной интонации из-
под влияния устоявшейся поэтики военной памяти. Не
отказываясь от традиции, а вступая с ней в более свободный
диалог. Не обязательно становиться сложнее — напротив, можно
становиться точнее. Не увеличивать количество метафор, а
находить ту единственную деталь, которая окажется сильнее
нескольких привычных определений. Не усиливать патетику, а
ещё больше доверять психологической правде.
И тогда уже намеченная в «Памяти» антитеза — седой живой
человек и навсегда молодые погибшие — способна стать основой
значительно более глубокого художественного высказывания.
Потому что в ней заключено не только содержание военной
памяти, но и универсальная тема времени: человек продолжает
жить, стареть, вспоминать, а те, кого он потерял, остаются в его
внутреннем мире такими, какими были когда-то.
В этом, пожалуй, и заключается самое ценное свойство
стихотворения. Оно напоминает: историческая память начинается
не с абстрактной даты и не с официальной формулы, а с личного
отношения к тем, кого уже нет. С имени, произнесённого вслух. С
лица, которое не стареет в чужом сознании. С тихого жеста
человека, склонившего колени перед огнём.
«Память» — достойное первое опубликованное обращение автора
к читателю. В нём уже присутствуют композиционная собранность,
ясность лирического сюжета, эмоциональная интонация и главное
— искреннее отношение к избранной теме. Всё остальное —
степень образной индивидуализации, метрическая точность,
свобода от устойчивых поэтических формул, более сложная
работа с подтекстом — представляется не столько перечнем
недостатков, сколько естественным пространством для
дальнейшего творческого движения.
И, пожалуй, именно поэтому после прочтения остаётся не столько
ощущение завершённости, сколько желание услышать следующий
голос автора — уже более свободный, более индивидуальный, но
сохранивший ту человеческую интонацию, с которой начинается
это стихотворение. | | Прочитал рассказ целиком. И скажу сразу: мне он понравился. Причём не
только как «милый воспоминательный рассказ», а именно как вполне
состоявшаяся литературная вещь, у которой есть собственная интонация,
атмосфера и очень хорошее чувство человеческой детали.
Больше всего мне понравилось то, что рассказ не пытается казаться
литературным. Он написан как воспоминание человека, который
действительно через много лет возвращается к одному эпизоду своей
молодости. Поэтому особенно хорошо работают детали: поезд Москва —
Котлас, Северная Двина, лес, лыжня, полати, шанежки, тюря, разговоры у
печи. Уже первые страницы создают ощущение настоящего Севера, а не
«литературного Севера». Например, появление реки из окна поезда —
очень точный эмоциональный момент: «сердце у меня ёкало…»
И ещё одна вещь мне кажется особенно удачной: название обещает рассказ
о лыжных прогулках, а на самом деле это рассказ о молодости, доверии,
страхе, случайности и маленьком человеческом уроке. Это хороший приём.
История с Олегом развивается почти как лёгкая авантюрная новелла.
Сначала незнакомец пугает героиню историей про охотничью заимку, потом
оказывается, что он её разыграл, затем неожиданно появляется с собакой,
а летом они снова встречаются. А финальный поворот с женой-актрисой
вообще очень человеческий: героиня сама только что рассуждала свысока
о «провинциальном театре» — и мгновенно обнаруживает, что попала в
собственную ловушку.
Вот это, пожалуй, самое ценное в рассказе. Олег в итоге оказывается не
столько любовным или приключенческим персонажем, сколько
своеобразным человеком-испытанием. Он дважды появляется в жизни
героини и оба раза чему-то её учит. В первый раз — не доверять
незнакомцам и не терять голову от собственной беспечности. Во второй —
не судить людей и места свысока, пока не знаешь их настоящей жизни. И
второй урок, на мой взгляд, даже сильнее первого.
Очень хорош и эпизод с возвращением одноклассников. Здесь рассказ
внезапно становится не только историей одной девушки, но историей
последнего школьного лета, когда люди ещё принадлежат друг другу, но
уже расходятся в разные стороны. Особенно удачно наблюдение о том, что
все, оказавшись вместе, снова входят в свои школьные роли: заводилы
остаются заводилами, вчерашний почти юрист превращается в прежнего
тихого мальчика с последней парты. В этом есть настоящая
психологическая правда.
А сцена в деревне, на мой взгляд, вообще одна из лучших в рассказе.
Потому что там ничего «сюжетного» почти не происходит — обед,
разговоры, полати, сон, друзья рядом. Но именно там появляется то, что
называется теплом памяти. «Дружба, доверие, тепло кружились
разноцветными шарами…» — это уже почти не описание события, а попытка
взрослого человека поймать давно исчезнувшее состояние собственной
жизни.
При этом я вижу и некоторые места, которые можно было бы усилить.
Иногда рассказ слишком подробно объясняет то, что читатель уже понял.
Например, после розыгрыша Олегом автор несколько раз проговаривает
страх, недоверие, урок — хотя сама сцена уже прекрасно это передала.
Где-то можно было бы позволить тексту чуть больше «дышать» и доверить
смысл читателю.
Есть и несколько фрагментов, где повествование становится чуть более
публицистическим или объяснительным, чем остальной текст. А рассказу,
на мой взгляд, больше всего идёт именно живая, чуть ироничная,
наблюдательная речь взрослого человека, вспоминающего себя молодой.
Но это именно редакторские замечания. Они не меняют моего общего
впечатления.
Главное достоинство рассказа — его человеческая достоверность. Здесь нет
большого события, которое должно изменить судьбу мира. Есть девушка,
поезд, Север, лыжня, незнакомый человек, друзья, деревня, лодка,
неловкий разговор — и уходящий поезд, который уносит героиню из
студенческой жизни во взрослую. И именно поэтому последняя фраза
работает очень хорошо: «неизвестная, идущая на смену беззаботной
студенческой, взрослая и самостоятельная жизнь».
Я бы даже сказал так: это рассказ не о лыжах. Это рассказ о последнем
дыхании молодости. Лыжи, Северная Двина, школьные друзья, Олег —
только обстоятельства, через которые это чувство проявляется.
И если говорить совсем честно: я бы этот рассказ не переписывал
радикально. Его стоит именно бережно редактировать — убрать отдельные
повторы, местами сократить объяснения, чуть подтянуть композицию и,
возможно, сделать финальный эмоциональный акцент немного сильнее. Но
ломать его естественную манеру я бы не стал. В нём есть то, что очень
трудно искусственно создать, — ощущение прожитой жизни.
И мне кажется, что у него есть ещё один интересный потенциал: из этого
материала можно сделать рассказ заметно сильнее литературно, не изменив
ни одного существенного события. Причём не превращая его в «высокую
прозу», а, наоборот, сохранив эту простую интонацию воспоминания.
Именно в таком виде он, на мой взгляд, может зазвучать очень хорошо. | | Рецензия на рассказ «Шиповник»
Рассказ «Шиповник» — небольшое, проникновенное воспоминание о
военном детстве. Внешне его сюжет прост: Люсю в последнее военное лето
отправляют в пионерский лагерь, и впервые оказавшись далеко от дома,
среди незнакомых людей, она особенно остро переживает разлуку с
родными. Уже дорога на пароходе и дальнейшая переправа переданы через
несколько точных деталей — холод, сырость, тесноту, усталость, слёзы
девочки. Благодаря этому тревожное состояние ребёнка возникает
естественно, без нажима и лишней драматизации.
На этом невесёлом фоне особенно выразительно появляется шиповник.
Увиденный в первые лучи солнца, он кажется Люсе чудом, пришедшим из
какого-то другого мира. Этот образ становится центральным в рассказе:
шиповник окружает дорожки лагеря, спортивную площадку, дорогу к речке
и постепенно превращается из случайно замеченного цветка в знак всего
пережитого тогда лета.
Сила рассказа в том, что автор не объясняет значение этого образа сразу.
Оно раскрывается постепенно и окончательно становится понятным лишь в
финале. Спустя годы цветущий шиповник возвращает героиню к тому лету,
соединяя в её памяти детскую тоску по дому и ощущение красоты. Это
очень точное свойство памяти: одно небольшое зрительное впечатление
может на всю жизнь сохранить в себе целый мир чувств.
При этом шиповник можно воспринимать и шире — как образ той радости,
которой в детстве Люси недоставало. В нём словно есть маленькое
возмещение за несостоявшееся счастливое лето: за тёплое море, южное
солнце, кипарисы, за ту беззаботную жизнь, которая могла бы ждать
впереди. Поэтому его нежные цветы особенно трогательны: среди
северного холода и военной реальности они становятся почти подобием роз
— простым, но настоящим подарком судьбы.
Эмоционально важен и эпизод с няней, приехавшей к Люсе на
родительский день первым пароходом. Сейчас он намечен буквально
несколькими строками, хотя в нём заложена возможность одной из самых
сильных точек рассказа. Няня преодолевает дальнюю дорогу, несмотря на
погоду и своё не самое хорошее здоровье, и её неожиданное появление
должно было бы особенно сильно подействовать на ребёнка, который всё
это время тоскует по дому.
Этот эпизод стоило бы немного развить — не за счёт объяснений, а за счёт
нескольких конкретных деталей встречи. Тогда приезд няни стал бы
естественной эмоциональной кульминацией: после дороги от дома и
нескольких часов одиночества Люся вдруг получает его живое,
человеческое воплощение. Тем более что сцена происходит рядом с тем
самым шиповником, который уже успел стать для неё знаком чего-то
прекрасного. Здесь могли бы особенно органично соединиться два главных
начала рассказа — тоска по близким и неожиданно подаренная радость.
В целом рассказ отличается цельностью и хорошей мерой. Автор говорит о
тяжёлом времени без жалобности, не пытаясь сделать пережитое более
трагичным, чем оно было. Важны не сами события, а то, что они оставили в
душе ребёнка и как спустя годы одно простое растение оказалось способно
вернуть всё сразу. Финал поэтому звучит спокойно, но глубоко: шиповник
остаётся для героини не просто воспоминанием о лагере, а ключом к
далёкому детству.
«Шиповник» — рассказ о памяти, в которой рядом существуют печаль и
красота. Его достоинство прежде всего в искренней интонации, точных
наблюдениях и удачно найденном центральном образе. При небольшой
доработке сцены с няней рассказ приобрёл бы ещё более сильную
композиционную опору, а сама встреча стала бы тем светлым
эмоциональным событием, к которому читатель естественно идёт вместе с
героиней. | | Наталия, я прочитал Ваш рассказ и хочу прежде всего сказать: он мне по-
настоящему понравился. В нём есть то, что трудно специально придумать
или сконструировать, — ощущение прожитой жизни, памяти, детства и
времени, которое уже ушло, но осталось в человеке навсегда. Особенно
хорошо получилось передать послевоенный Котлас не через сухое
перечисление примет эпохи, а через детские глаза: базар, пароход,
деревянные лавки, чернику, жмых, петушков на палочках,
железнодорожные шпалы. Благодаря этим деталям прошлое становится
почти осязаемым.
Мне очень понравилось, что Вы не пытаетесь искусственно сделать своё
детство «красивым». Наоборот, в рассказе есть и бедность, и отсутствие
отцов, и барак, и соседство с лагерем, и тревоги взрослых. Но всё это
существует рядом с детской способностью удивляться миру. Поэтому
история получается не мрачной, а живой и светлой. Очень удачен образ
двух девочек, которые постоянно отвлекаются от работы: то кружевной
подзор их заворожит, то птичка на спине у лошади. В этих сценах есть
настоящая детская непосредственность.
Особенно сильным мне показался эпизод с тётей Раей. Сначала морская
свинка и гадание воспринимаются почти как забавная базарная диковинка,
а потом вдруг за этим возникает человеческая судьба — женщина, которая
ждала мужа, пропавшего без вести, и дождалась его. И Вы рассказываете
об этом очень сдержанно, без нажима. Именно поэтому сцена действует
сильнее: за несколькими простыми фразами чувствуется огромное
человеческое счастье.
А финал, на мой взгляд, вообще одна из лучших частей рассказа. До этого
девочки воспринимают своё путешествие на базар как маленькое
приключение. И только по дороге домой, а особенно при встрече с
плачущей сестрой и встревоженными взрослыми, до них начинает
доходить, что для других это было уже не приключение, а настоящий страх.
Очень точно схвачен момент первого детского соприкосновения с
ответственностью за близких.
Если говорить о слабых местах, то они скорее редакторские, чем
содержательные. Иногда Вы чуть дольше, чем необходимо, задерживаетесь
на бытовых подробностях. Они хороши сами по себе, но некоторые из них
можно немного сократить, чтобы движение сюжета стало ещё более
упругим. В нескольких местах также хочется чуть более плавного перехода
от одного воспоминания к другому. Но я бы очень осторожно это
редактировал: главная ценность рассказа как раз в его подробностях и
интонации памяти. Слишком сильно «причесать» текст — значит потерять
его душу.
И ещё мне кажется важным вот что, Наталия. Вы написали рассказ не
только о том, как две девочки ушли на базар. На поверхности — маленькое
детское приключение. А под ним — целая послевоенная жизнь: женщины,
которые сами тянули семьи, дети без отцов, тяжёлый быт, ожидание
вернувшихся с войны, соседство с лагерем, работа, лес, река, железная
дорога. И всё это показано не глазами историка, а глазами человека,
который там был. Именно поэтому рассказ и запоминается.
У Вас получилась очень тёплая вещь — с улыбкой, тревогой, детским
озорством и той особенной грустью, которая появляется, когда взрослый
человек возвращается памятью туда, где когда-то был ребёнком. Я бы этот
рассказ сохранял именно в таком ключе: немного подчистить, где нужно, но
не лишать его естественности. Потому что в нём слышен Ваш собственный
голос, а это, пожалуй, самое ценное. | | Рецензия на рассказ «Новый год»
Рассказ «Новый год» — небольшая романтическая новелла, построенная на
мотиве чудесного совпадения и выдержанная в эстетике праздничной,
отчасти святочной прозы. Её сюжет предельно прост: Тина в последний
день года случайно встречает в парке незнакомого молодого человека;
позднее обнаруживает его фотографию среди снимков друзей и узнаёт, что
он брат хозяйки дома; наконец, уже в аэропорту, вновь сталкивается с ним
перед вылетом в Прагу. Случайность постепенно приобретает значение
знака судьбы, а бытовая реальность — черты романтической сказки.
Авторская интенция заявлена практически с первых страниц: героиня
заранее ощущает, что в наступающем году «непременно должно случиться
нечто удивительное, неповторимое». Это важный композиционный приём:
последующие события не столько создают неожиданность, сколько
реализуют заранее сформированное ожидание. Рассказ поэтому строится не
по принципу загадки, а по принципу постепенного подтверждения чуда.
Композиционно произведение организовано достаточно точно.
Пространства последовательно сменяют друг друга — квартира, торговый
центр, парк, загородный дом, гостевой домик, аэропорт, — и каждое
выполняет определённую сюжетную функцию. Особенно выразительно
построен ряд трёх встреч героини с мужчиной. Сначала он является ей как
совершенно незнакомый человек, затем появляется на фотографии и
получает биографический контекст, а в финале оказывается
непосредственно перед ней. Это композиционный повтор с нарастанием
степени узнавания. Приём традиционный, но эффективный: каждая
следующая встреча ретроспективно меняет смысл предыдущей.
Существенную роль играет система сквозных мотивов. В тексте
последовательно взаимодействуют мотивы чуда, встречи, тепла, памяти,
подарка и перехода. Последний особенно важен: действие происходит на
границе старого и нового года, то есть в календарном времени, которое
само по себе обладает символикой перехода. Героиня словно пересекает
вместе с календарной границей и границу собственной судьбы — из
состояния ожидания в состояние открывшейся возможности.
С этим связан и хронотоп произведения. Холодное пространство парка, лёд
и снег противопоставлены тёплому дому, печке, ёлке, уюту. Физическое
тепло постепенно приобретает эмоциональное значение. Показательно, что,
рассматривая игрушки на ёлке, Тина ощущает «тепло», связанное уже не с
температурой, а с памятью и душевным переживанием. Таким образом,
предметная деталь получает функцию психологического посредника.
Наиболее интересная художественная деталь рассказа — фигурка мадам
Сан-Суси. Она связывает настоящее героини с прошлым: Тина вспоминает
похожую игрушку из дома бабушки, которая сгорела, а затем получает
другую фигурку из семьи человека, с которым ей предстоит встретиться. В
результате предмет оказывается включён в цепочку «память — утрата —
подарок — новая связь». Здесь возникает возможность более сложной
символики: вещь, связанная с утраченным прошлым, неожиданно
становится частью будущего.
Именно эта линия представляется наиболее перспективной с точки зрения
художественного потенциала текста. Однако автор останавливается на
уровне сюжетной функции детали и не превращает её в полноценный
символический лейтмотив. Если бы воспоминание о бабушке, сгоревшей
игрушке и полученном подарке получили дальнейшее психологическое
развитие, рассказ приобрёл бы дополнительный смысловой пласт.
Повествование ведётся от третьего лица, однако сохраняет устойчивую
внутреннюю фокализацию через Тину. Мир дан преимущественно через её
восприятие, что особенно заметно в сцене первой встречи с незнакомцем:
«воздух словно сгустился», возникли «радужные волны», окружающая
действительность на мгновение утрачивает обычную определённость. Здесь
автор удачно балансирует между реализмом и сказочностью. Никакого
доказанного сверхъестественного события не происходит; чудесным
оказывается прежде всего само восприятие случайности.
Это, пожалуй, одна из главных художественных удач рассказа: чудо не
нарушает реальность, а возникает внутри неё. Телефон, торговый центр,
загородный дом, клиника, аэропорт — вполне узнаваемые элементы
современного быта. Но в их последовательности героиня обнаруживает
особый порядок, который воспринимает как знак. Тем самым произведение
использует один из фундаментальных механизмов романтической новеллы:
превращение случайности в судьбу посредством авторской композиции.
Вместе с тем именно здесь проявляется и основное ограничение текста.
Сюжетная конструкция довольно прозрачна, а её результат предсказуем.
Уже после первой встречи читатель понимает, что незнакомец, вероятно, не
исчезнет из повествования. После обнаружения фотографии интрига
практически снимается: остаётся ожидать лишь следующего появления
героя.
Персонажная система также в значительной степени подчинена жанровой
схеме. Тина — эмоциональная, романтически настроенная героиня,
открытая впечатлениям и готовая увидеть в происходящем особый смысл.
Её характер определяется преимущественно реакциями на события. Автор
сообщает нам, что героиня чувствует, но сравнительно мало показывает,
почему именно она устроена таким образом. Внутренний конфликт,
сомнение, психологическое сопротивление практически отсутствуют.
Мужчина, напротив, представляет собой почти законченный романтический
архетип: он обаятелен, доброжелателен, физически уверен, внимателен,
работает врачом и оказывается связан с путешествиями и семейным кругом
героини. Однако характерологически он остаётся несколько схематичным.
Это скорее функциональный персонаж, предназначенный воплотить
возможность будущей любви, чем самостоятельная психологическая
фигура.
Поэтому любовная линия строится не столько на развитии отношений,
сколько на мгновенном взаимном притяжении и его последующем
подтверждении. С точки зрения жанровой условности это оправдано, но с
точки зрения психологической прозы недостаточно мотивировано. Читатель
видит привлекательность героя глазами Тины, но почти не получает
оснований для более глубокого понимания того, что именно происходит
между двумя людьми.
Психологизм рассказа можно определить как эмоционально-ситуативный.
Автор хорошо передаёт непосредственную реакцию — смущение, радость,
удивление, волнение, — используя жест, мимику, интонацию и
физиологическую деталь: «сердце Тины подпрыгнуло», «рот Тины
расплывался до ушей». Это делает повествование живым и лёгким. Но
психологического анализа в строгом смысле немного: внутренний монолог,
противоречие чувств, самоанализ персонажа почти не используются.
Стилистически рассказ отличается развитой визуально-описательной
образностью. Автор хорошо чувствует праздничную фактуру мира: огни,
снег, мишуру, ёлочные игрушки, лунное отражение, печное тепло. В
некоторых местах возникают удачные развернутые сравнения, как,
например, сопоставление оказавшихся перед запертой дверью гостей с
пассажирами, наблюдающими уходящий корабль. Здесь бытовая ситуация
получает комический и одновременно образный масштаб.
Однако словесная ткань иногда оказывается чрезмерно декоративной.
Эпитеты и эмоциональные определения нередко дублируют уже созданное
описание: читателю дополнительно сообщается, что ситуация
«романтическая», «сказочная», «необычная», «удивительная». Возникает
избыточная авторская экспликация — стремление не только создать
настроение, но и прямо назвать его. Более сдержанная стилистика могла бы
усилить текст: если образ уже эмоционально работает, дополнительное
объяснение ему не всегда необходимо.
Отдельного внимания заслуживает эпизод с запертой дверью. Он вводит в
романтическое повествование элемент бытового фарса и тем самым снимает
излишнюю сентиментальность. Кроме того, именно благодаря этой
случайности Тина оказывается в гостевом домике и обнаруживает
фотографию мужчины. Однако с композиционной точки зрения здесь
заметна определённая искусственность: препятствие создаётся главным
образом для перемещения героини в нужное автору пространство. Это
пример сюжетной функциональности события, когда жизненная
случайность прежде всего обслуживает конструкцию рассказа.
Финал, напротив, найден удачно. Автор не пытается исчерпать
романтическую перспективу: герои не успевают даже толком
познакомиться, а текст заканчивается в момент возникновения новой
возможности. Последняя фраза — «Шёл первый день счастливого нового
года…» — возвращает читателя к исходному ожиданию Тины и создаёт
композиционное кольцо. Открытый финал здесь предпочтительнее прямого
хеппи-энда: читателю предлагается не готовая история любви, а обещание
истории.
В целом «Новый год» следует оценивать прежде всего как жанрово
цельную романтическую новеллу, а не как психологическую прозу. Её
сильные стороны — композиционная собранность, атмосферность, мотивная
целостность, выразительная предметная деталь и умение автора
последовательно создавать ощущение праздничного чуда. К слабым
сторонам относятся предсказуемость, ограниченность конфликтной
структуры, схематичность характеров, недостаточная психологическая
мотивированность любовного чувства и местами чрезмерная декоративность
языка.
При этом рассказ обладает важным качеством — эмоциональной честностью
внутри выбранного жанра. Автор не стремится создать трагическую или
философскую историю там, где ему важнее передать ощущение светлой
возможности, возникающей в обыкновенной жизни. Случайная встреча,
забытый ключ, старая игрушка, фотография и билет на самолёт
складываются в единую цепь событий, которую герои воспринимают как
знак.
Именно поэтому художественное ядро произведения можно определить
следующим образом: рассказ не столько о любви, сколько о моменте, когда
человек впервые начинает верить, что случайность может иметь смысл. И в
этом качестве его замысел последователен и вполне убедителен. | | Море, память и материнская любовь
О рассказе «И всё-таки море останется морем…»
Рассказ «И всё-таки море останется морем…» посвящён памяти сына. Уже
одно это посвящение заставляет читать его иначе. Перед нами не просто
история капитана дальнего плавания, не только воспоминания о море,
профессии, товарищах и прожитых годах. За всем этим чувствуется мать,
которая вспоминает сына и снова возвращает его к жизни — таким, каким
он был: молодым, увлечённым морем, трудолюбивым, смелым, способным
дружить и отвечать за других.
Писать о близком человеке после его ухода — значит всякий раз заново
проходить через память. Поэтому рассказ воспринимается как
повествование сквозь слёзы, хотя слезами автор его не перегружает.
Наоборот, она почти нигде не говорит прямо о своём горе. Она делает нечто
гораздо более трудное: рассказывает о жизни сына. И чем спокойнее,
подробнее, теплее эти воспоминания, тем сильнее ощущается за ними
материнская боль.
Начинается рассказ совсем просто: звонок домой, разговор с матерью,
забота о сыне, вопросы о судне, тревога из-за шторма. Но постепенно
обычный новогодний разговор превращается в путешествие по памяти.
Искусственная ёлочка, подаренная женой и дочерью, огни в чёрном
иллюминаторе, родные лица, возникшие в воображении, — всё это
вызывает у Михаила тоску по дому. И здесь особенно важно понимать:
перед нами память не только героя. За памятью героя стоит память самой
писательницы о сыне.
Автор не идеализирует его дешёвыми красивыми словами. Именно поэтому
образ получается убедительным. Мы узнаём, каким он был в работе, как
мечтал стать капитаном ещё в детстве, как начинал на рыболовном флоте,
как любил штурманскую работу, азарт промысла, море, товарищей. Потом
обстоятельства заставили его изменить профессиональную жизнь:
перестройка разрушила привычный мир, суда ушли на металлолом, многие
товарищи навсегда расстались с морем. Михаилу пришлось получать
международные сертификаты, учить английский, заново искать своё место
в профессии.
В этих страницах особенно хорошо чувствуется авторская любовь: она
проявляется не в похвале, а в знании. Мать знает, чем жил её сын, что ему
нравилось, что было для него важно, какие испытания ему пришлось
пройти. Она помнит даже профессиональные подробности его морской
жизни. Поэтому многочисленные морские термины здесь не выглядят
случайным украшением. За ними стоит желание сохранить мир сына таким,
каким он был ему дорог.
Очень трогателен эпизод с фотографиями. Михаил смотрит на снимки
прежней жизни, а затем в зеркало — и видит уже не молодого штурмана, а
капитана с седыми волосами. В нескольких строках проходит целая
человеческая жизнь. Молодость не исчезла, она просто осталась на
фотографиях. И именно это ощущение времени, которое невозможно
вернуть, становится одним из самых сильных чувств рассказа.
Особое место занимает воспоминание о первом Новом годе Михаила в море.
Это уже не спокойное настоящее, а тяжёлый шторм: остановившийся
двигатель, дрейфующее судно, вода на палубе, разбитый иллюминатор,
груз, срывающийся в трюме, люди, которые продолжают работать несмотря
на усталость и опасность. Автор подробно рассказывает об этом не ради
эффектной морской романтики. Ей важно показать, каким был человек,
которого она потеряла, — человеком дела, человеком команды, человеком,
который в трудную минуту делает то, что должен.
И рядом с опасностью всё время существует человеческое тепло. Даже в
шторм моряки украшают ёлки, готовят праздник, шутят, разговаривают по
УКВ. Михаил не попадает за праздничный стол, потому что заступает на
вахту, а в полночь ему приходится лезть на мачту ремонтировать локатор.
После этого — горячий чай, друзья, самодельная праздничная еда,
мандарины, шутки, гитара и песня.
Вот здесь рассказ становится особенно светлым. Мать вспоминает не только
тяжёлое. Она как будто делится с читателем своим самым дорогим
сокровищем — воспоминаниями о сыне и его товарищах, о той жизни,
которую он любил. В её рассказе есть горе, но есть и благодарность судьбе
за то, что этот человек был в её жизни. Есть боль утраты, но рядом с ней —
радость от сознания: мой сын прожил достойную жизнь, у него было
любимое дело, друзья, своя дорога, и мне есть чем гордиться.
Поэтому финал звучит негромко и очень человечно. Сергей входит в каюту,
мужчины начинают говорить о море и вспоминать. У каждого за плечами
свой путь, своя история. И кажется, что вместе с этим разговором
продолжается и жизнь Михаила — уже не в море, а в памяти тех, кто его
знал и любил.
Рассказ написан человеком с большим жизненным и писательским опытом.
В нём нет стремления любой ценой удивить читателя. Есть другое —
желание сохранить. Сохранить голос, характер, профессию, друзей,
молодость, море и ту жизнь, которой жил сын. Именно поэтому
профессиональная лексика, морские подробности, разговорные слова и
бытовые детали работают на главное: они возвращают человека в его
настоящий мир.
И, пожалуй, самое ценное здесь — автор сумела не замкнуть своё горе в
себе. Она написала не только для себя. Она поделилась памятью с другими.
Поделилась болью — но вместе с болью подарила читателю радость встречи
с хорошим человеком. Это очень достойный поступок матери и писателя.
Спасибо автору за этот рассказ. Спасибо матери за мужество вспомнить и
рассказать. И спасибо писателю за то, что личная утрата превратилась не
только в память о сыне, но и в тёплую, живую память для других. После
таких рассказов остаётся не только печаль. Остаётся светлая мысль:
человек продолжает жить, пока о нём помнят с любовью. | | Добрый день, Наталья.
Я прочитал Ваш рассказ. Наверное, я не смогу написать рецензию на Ваш
рассказ. Нравится – не нравится, хорошо – плохо… Тут автор прав, а тут
нет.. Ваш рассказ живой, а как живое препарировать? Вот дождь прошёл,
сыро, плохо, что ли? Пожалуй, хорошо. Написать рецензию на дождь? Или
на солнце за облаками, а вот наст на Двине и маленькая Наташа, в меховой
шапочке из папиного шлемофона, кружится на нем, пока не упадет и потом
лежит и смотрит на небо. У вас большая и добрая память, я завидую вам. У
вас было непростое детство, но окружали вас хорошие люди и Семья,
которая помогала вам по жизни так, как я это представляю. У меня память
меньше, но, когда я читаю ваш рассказ, начинаю вспоминать себя,
получается похоже.
Вот и я вспоминаю… . Это не Северная Двина, но это Амур, наш дом на
берегу широченной реки, на улице Красноармейской. Железная дорога по
берегу, справа входит в погранотряд, слева - в порт и лесобиржу, а на
противоположном высоком берегу Китай, какое-то китайское село. А наш
город Благовещенск. На река все лето и осень сплав, плоты из бревен с
тайги, между вязками полыньи, купаться опасно, мне шесть лет, умудрился
провалиться в такую полынью, но выплыл, чудеса.
Читал и переживал Вашу жизнь, как почти свою. Вот отцова пилотка
леткомсостава, зеленая, ч/ш, портупея, орден Красная Звезда, погоны, я
этими цацками любил играть. Отец умер, потом приходил ко мне, когда я
один дома, мне было страшно, я рассказал маме, пригласили гадалку, это
отец за тобой приходил, к себе зовет, я болел, пошептала старушка, все
прошло.
Вот я лейтенант, доблестная морская авиация ДКБФ, а может еще курсант,
спрашиваю мать, где мои цацки, отчим, говорит, куда-то положил, я потом
искал, не нашел. Теперь у меня свои ордена и погоны, но отцовых жалко, я
бы на них смотрел и трогал и детям бы моим показывал, я не могу это
сделать и мне обидно.
А вот мы пещеры в снегу строим, с переходами и ходами сообщение, это
уже Новая Земля, м. Николаева. Казарма сгорела, нужно тридцать бойцов
спасать, я старший, ночь, через три дня Новый, 1977 год, снег спрессован,
мы его пилами режем на кирпичи.
А это наш дом, 3-я гостиница на берегу залива Рогачева, Южный остров
Архипелага. Мы хорошо устроились, у нас целых две комнаты и у всех
кровати, вместо сеток доски и по два ватных матраца, а снаружи дом облит
водой и заморожен и еще и заметен снегом до второго этажа, а мы на
первом и мне нравится эта снежная замурованость, а в комнатах тепло и
рядом Угольник, но сверчка нет, в Заполярье сверчков не бывает, не
встречал, только тараканы, от Новой земли до ЗФИ.
А вот брат мне не снится. Он был младше меня на четыре года и погиб в 22-
м, несчастный случай. Ни разу не снился и не приходил. | | Добрый день, Наталия.
Я прочитал Ваш рассказ. Рецензия….
Здесь, мне кажется, важнее не объяснять его и не судить со стороны, а на
несколько минут остаться рядом с автором — там, где личная память уже не
отделима от боли. В повествовании особенно сильно ощущается не только
трагедия Таисии, но и почти невозможное человеческое усилие —
продолжать жить, любить, надеяться, когда у человека последовательно
отнимают мужа, свободу, связь с детьми, а потом и сына.
История бус в этом смысле становится не просто художественным образом:
сначала они — память о счастье, потом — почти физическое ощущение
удушья, а затем, после смерти Миши, — молчаливый свидетель всего
пережитого. И вот здесь хочется ответить не Таисии даже, а тому человеку,
который спустя много лет пытается через судьбу другого человека понять
собственную семейную боль.
Ответ, увы, страшно прост: да, государство может стать монстром. Не
потому только, что оно убивает или заключает в лагеря. Ещё страшнее
другое: оно способно объявить ложь правдой, заставить невиновного
доказывать своё существование, требовать от жены отказаться от любимого
человека, внушать детям, что их отец — «враг народа», а потом сделать
так, чтобы смерть сына пришла почти буднично, как ещё одна страница в
длинном списке потерь.
В рассказе особенно пронзительно то, что Таисия не становится от этого ни
жестокой, ни сломанной: она продолжает быть матерью, врачом,
человеком, который способен благодарить случайного железнодорожника
за помощь и бережно хранить память о своих близких. Наверное, именно
это и есть самое страшное обвинение государству: оно рассчитывает, что
после таких испытаний человек утратит человеческое лицо, а человек —
вопреки всему — сохраняет его.
Поэтому после рассказа остаётся не столько вопрос «как это могло
произойти?», сколько другой, более тяжёлый: как вообще государство
решило, что имеет право так поступать с человеком? Ответа, который мог
бы оправдать такое, нет и быть не может. | | Что нужно для чуда? Кожух овчара, щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок огрызок пространства и неба кусок.
И чудо свершится. И. Бродский
Есть истории, которые читаешь как семейную хронику. А есть такие, где за
несколькими именами вдруг начинает проступать целая эпоха — со своими
войнами, границами, страхом, разлуками и теми решениями, которые люди
принимали не потому, что были жестокими, а потому, что другого выхода
им тогда не виделось. «Долгий путь» относится именно к таким историям.
Сильнее всего в этом тексте не исторические обстоятельства сами по себе,
а простая человеческая трагедия: люди теряют друг друга, не успев ничего
объяснить. Мать ждёт сына. Дочь возвращается к детям, которых уже нет.
Внучка спустя десятилетия находит родственников, о существовании
которых почти ничего не знала. И особенно пронзительно звучит позднее
сожаление: почему тогда, много лет назад, она не поехала к бабушке? Ведь
иногда человеку для счастья нужно совсем немного — один разговор, один
визит, одна чашка кофе рядом с теми, кого уже почти не осталось в этом
мире.
В этом смысле Мале Звиргзда — самое живое сердце рассказа. Она не
выглядит литературным символом. Она просто старая женщина, которая
пережила почти всех, кого любила, и всё ещё ждёт своих. В её памяти
война уже не история и не политика. Это лица. Это сын, от которого нет
вестей. Дочь, с которой не сложились отношения. Внук, который должен
приехать. Картина на стене. Маленькая стопка коньяка. И ожидание, что
вечером в доме снова будут слышны детские голоса. В таких подробностях
текст особенно убедителен: большая история становится маленькой и
потому — страшнее.
Есть, однако, одна вещь, которую автору стоило бы немного приглушить:
местами события объясняются читателю слишком подробно. Сюжет сам по
себе настолько драматичен, что ему не всегда нужны дополнительные
пояснения. Иногда достаточно назвать человека, показать его комнату,
жест или взгляд — и читатель уже почувствует больше, чем от нескольких
абзацев объяснений.
Но это скорее вопрос художественной меры, чем недостаток самой истории.
За текстом чувствуется другое — автор писала его не из любопытства к
прошлому и его анализа, а из внутренней потребности вернуть своим
близким хотя бы посмертно то, чего они были лишены при жизни:
возможность встретиться, узнать друг о друге, назвать друг друга родными.
И, пожалуй, именно поэтому финальное сожаление рассказчицы так важно.
Оно не только о том, что она не успела встретиться с бабушкой. Оно о
вечной человеческой ошибке: нам кажется, что время ещё есть. Мы
откладываем разговор, визит, письмо, примирение. Нам кажется, что
старые люди будут ждать, близкие — понимать, а прошлое никуда не
исчезнет. А потом однажды оказывается, что поезд уже ушёл.
«Долгий путь» — история не только одной латвийской семьи. Это рассказ о
памяти, которая иногда приходит слишком поздно, но всё-таки приходит. И,
может быть, в этом есть её тихое утешение. Потому что пока человек ищет
своих умерших, пока произносит их имена, рассматривает старые
фотографии и пытается представить, какими они были и говорить с ними, —
они ещё немного живут.
А значит, долгий путь продолжается. | | Рецензия на рассказ «Всему своё время»
Есть произведения, которые не стремятся ошеломить читателя нарочитой
драмой, громкими страстями или неожиданными литературными эффектами.
Они действуют иначе: постепенно, ненавязчиво, по-человечески. Сначала
приглашают тебя в свой мир, потом заставляют прислушаться к голосам
героев, узнать их, почувствовать их тревоги и надежды, а в конце
оставляют после себя то редкое ощущение душевного тепла, которое ещё
долго не хочется терять. Именно такое впечатление производит рассказ
«Всему своё время».
В нём удивительно много света. Причём света не только новогоднего — от
ёлок, звёзд, заснеженных дорог и праздничных огней. Здесь есть свет
человеческого отношения друг к другу. Он проявляется в памяти о
погибшем отце, в любви бабушки и матери, в доброте деревенской соседки,
в радости встречи старых подруг, в готовности помочь незнакомому
человеку. И, пожалуй, именно это является одним из главных достоинств
рассказа: автор умеет говорить о человеческой доброте без
назидательности и без слащавости. Она просто показывает жизнь такой,
какой ей хочется верить, — где люди ещё способны открывать двери друг
другу, переживать за чужую беду, помогать без расчёта и радоваться
чужому счастью.
Особенно трогателен образ главной героини — Елизаветы. Она талантлива,
умеет многое, мечтает о творческой свободе, но вынуждена заниматься
работой, которая не приносит ей настоящего удовлетворения. В её судьбе
есть то знакомое многим чувство: вроде бы жизнь идёт, всё внешне
благополучно, но где-то внутри живёт тревожный вопрос — а для этого ли
ты когда-то мечтал, учился, надеялся? Автор очень точно передаёт это
внутреннее состояние. Лиза находится на том жизненном перекрёстке,
когда человеку кажется, что всё лучшее почему-то задерживается в пути.
Но именно тогда судьба, как это часто бывает, начинает готовить ему
встречу, которой он совершенно не ожидал.
Прекрасно написана северная деревня. В этих страницах особенно
чувствуется личное, тёплое отношение автора к русской провинции, к её
речи, привычкам, характерам, к старым домам, снегу, ночному небу, к тем
особым людям, которые умеют говорить просто, но за этой простотой всегда
чувствуется жизненный опыт. Диалоги с Надеждой Ивановной и другими
деревенскими героями живые, естественные, наполненные характером. Они
не выглядят литературной декорацией — им веришь. И сама деревня в
рассказе становится не просто местом действия, а своеобразным
пространством возвращения. Возвращения к детству, памяти, семейным
корням, к той части себя, которую человек иногда незаметно оставляет где-
то далеко, а потом вдруг понимает, что именно она ему необходима.
Очень важна и тема памяти. Воспоминания об отце, бабушке, собаке Феде,
старом доме, вещах, которые сохранили тепло прошлой жизни, вплетены в
повествование естественно и бережно. Благодаря этому Лиза предстаёт
перед читателем не просто молодой женщиной, которой не везёт в любви
или карьере. Мы понимаем, откуда в ней эта тонкость, эта способность
чувствовать, её творческое начало, её отношение к животным, её
внутренняя доброта. Автор умеет создавать характер не прямыми
объяснениями, а через детали, воспоминания и небольшие, но
выразительные эпизоды.
Отдельно хочется отметить умение автора видеть красоту. Зимняя ночь,
дорога, луна, снег, звёзды, старые новогодние игрушки, тихий деревенский
дом — всё это описано с любовью к миру. Иногда создаётся ощущение, что
автор не просто рассказывает историю, а словно хочет остановить
мгновение и показать читателю: посмотри, ведь это красиво, не проходи
мимо. И читатель действительно начинает смотреть внимательнее.
Особенно удачны страницы, где Лиза вновь оказывается среди знакомых с
детства вещей и вдруг понимает, насколько сильно она скучала по этому
миру.
Сюжетная находка с козой, решившей окотиться именно в новогоднюю
ночь, — одна из самых обаятельных деталей рассказа. В ней есть и юмор, и
неожиданность, и тот самый поворот судьбы, который меняет всё. Лиза
приезжает в деревню в поисках перемен, хотя, возможно, сама ещё не
понимает, чего именно хочет. И перемены действительно приходят —
только совсем не в том виде, в каком она могла их представить. Вместо
привычного новогоднего застолья — тревога, хлопоты, два новорождённых
козлёнка и случайная встреча с человеком, который оказывается гораздо
ближе ей по духу, чем можно было предположить.
Линия отношений Лизы и Макса развивается легко и естественно. В ней нет
искусственно созданной мелодрамы. Их сближает не заранее придуманная
романтика, а общее дело, волнение, ответственность за живых существ,
взаимная помощь. И это делает зарождающееся чувство особенно
симпатичным. Они оба оказываются людьми творческими, оба в своё время
выбирали между искусством и профессией, оба сохранили в себе
способность чувствовать и замечать красоту. Их встреча выглядит не
случайным совпадением, а тем самым моментом, когда жизнь вдруг
соединяет две дороги, которые долго шли рядом, но до поры не
пересекались.
Очень хорош и финальный мотив гадания, имени Максимиллиан и
неожиданного исполнения давнего девичьего предсказания. Автор не
пытается объяснить, была ли это судьба, случайность или просто забавное
совпадение. И правильно делает. Потому что в хорошей истории всегда
должно оставаться место для тайны. Особенно если эта история происходит
в новогоднюю ночь, когда даже взрослым иногда хочется верить, что мир
способен устроить нам маленькое чудо.
Название рассказа «Всему своё время» оказывается точным и
многозначным. Это не просто слова, которые когда-то говорила Лизе мама.
Это главная мысль всего произведения. Иногда человеку кажется, что он
опоздал. Что не сложилась карьера, не встретилась любовь, не произошло
то, чего он ждал. Но, возможно, некоторые вещи действительно не
приходят раньше потому, что им нужно созреть — как человеку, так и его
судьбе. И тогда случайная поездка, неожиданная встреча или даже
своевольная коза могут стать началом совершенно новой жизни.
В рассказе чувствуется автор с добрым, наблюдательным и по-настоящему
человеческим взглядом на мир. Автор умеет любить своих героев, а это,
пожалуй, одно из важнейших качеств для писателя. Здесь нет желания
осудить, унизить или выставить кого-то смешным ради эффекта. Даже
слабости персонажей показаны с пониманием. За этой интонацией
чувствуется жизненный опыт, душевная мягкость и умение видеть хорошее
в людях.
«Всему своё время» — это добрый, светлый, уютный рассказ о возвращении
к себе. О памяти, которая не отпускает, потому что именно она помогает
нам понять, кто мы. О любви, которую невозможно назначить по
расписанию. О случайностях, которые иногда оказываются судьбой. И о
том, что чудо вовсе не обязательно приходит под бой курантов. Иногда оно
появляется немного позже — в холодной деревенской стайке, в тёплых
ладонях, в неожиданной встрече, в первом поцелуе под звёздным небом.
После таких рассказов остаётся хорошее послевкусие. Хочется верить, что
у Лизы и Макса всё сложится, что деревенский дом ещё не раз увидит
гостей, что память о прошлом будет не только вызывать грусть, но и
согревать. А главное — хочется ещё раз вспомнить простую мысль, которая
проходит через всё произведение: не стоит торопить жизнь. У неё,
возможно, свой календарь. И иногда самое важное приходит именно тогда,
когда мы уже почти перестали ждать.
Это рассказ, написанный с душой. А душу, как известно, невозможно
заменить ни техникой, ни литературными приёмами. И именно поэтому
история остаётся с читателем — тёплая, искренняя, немного сказочная и
очень человечная. | | Я тут гулял, смотрел, читал..... Вокруг много чего, в основном дрянь,
надуманные вирши, непонятная радость непонятно от чего, чего только
нет... А вот Ваше стихотворение - класс. Настоящее, каким и должна быть
Поэзия. Я не стал другие ваши читать, вдруг расстроюсь, за это же спасибо. | | | Да...... Впечатляет. | | | Да, действительно тонем | | Гена, ты обратил, наверное, внимание: на твое "произведение" нет
рецензий? Сотри, пока не поздно, ну дрова коли на продажу или еще как. | | Вообще бред. Это юмор? Это бред. Да, мимо такого не пройдешь. Совет: не
занимайся ерундой, парень, пожалей читающих. Ты извини на резкость, с
прошедшим тебя...... | | Разная поэзия, разные стихи. Одни живые, а те вообще мертвы от
рождения. Ваше - живое. Странно, это редкость: оно со мной заговорило. И
мы поняли друг друга. | | Рассказ "Закон высоты тундровой кочки" представляет собой описание
охоты на гуся и путешествия автора по тундре. Однако, уже с самого
начала повествования становится очевидно, что автору не хватает точных и
образных эпитетов, которые бы передали атмосферу и красоту этого
уникального места в самое выгодное время для описания - лесотундры
весной. В результате, лесотундра оказывается изображенной как плоская и
серая территория без определённой географической привязки.
Кроме того, автор переходит от одной мысли к другой без должной
логической связи, что делает текст фрагментированным и затрудняет его
восприятие. В тексте также присутствуют стилистические и грамматические
ошибки, а некоторые моральные аспекты вызывают вопросы этики.
Однако несмотря на эти недостатки, автору все же удается на некоторое
время захватить внимание читателя своим описанием охоты. Возможно, с
дополнительным развитием и доработкой текста, он сможет устранить
недочеты в логической связи и стилистическом оформлении рассказа и
передать всю прелесть и магию тундры весной. В итоге, рассказ может
стать более привлекательным для читателей, позволяя им погрузиться в
атмосферу Северов.
Очень жаль, что автор не обращает должного внимания на благородный
социальный аспект охоты. Охота на животных может быть рассмотрена в
более широком контексте, который оставлен без внимания в данном
рассказе.
В качестве формы повествования Автор воспользовался авторским
монологом или авторской рефлексией, что налагает на него определенную
данным жанром ответственность. Так кто же Автор?
Добытчик? Я, как и многие другие, занимался охотой для пропитания.
Пришлось в свое время, этак около пятидесяти лет тому, стрелять и гусей –
гуменников, и краснощекую (краснозобую) казарку, всю эту "красную
книгу природы", но только рада еды. Голод не тетка, особенно если тебе
чуть за тридцать и ты далеко за Полярным кругом. Здесь же, в рассказе,
совершенно другой вариант.
Или это "поствоенный синдром"? "Это вроде мы снова в пехоте, это вроде
мы снова — в штыки, это душу отводят в охоте уцелевшие фронтовики…."
Возможно, что да, вот и Автор заявляет о дефиците адреналина, а охота на
пернатых помогает ему восполнить этот дефицит. Но есть более
благородный и востребованный обществом способ в наше время "поднять
адреналин". Это СВО. Если же автор не подходит по возрасту или по
состоянию здоровья в добровольцы, при необходимости есть вариант
волонтерства. Девятнадцатилетний Эрнест Хемингуэй по состоянию
здоровья смог попасть на первую свою войну только волонтером и очень
эффективно использовал этот вариант и для самоутверждения и как
писатель - книга "Смерть после полудня". Как говорится, и гуси целы и ...
Вторая часть рассказа также имеет несколько ощутимых стилистических и
грамматических ошибок: одной из них является непоследовательное
использование времен в тексте, что делает его несвязным. Также замечены
повторы и фразы, которые не добавляют ценности к сюжету. Все указанное
серьезно снижает качество произведения и затрудняет его понимание.
Использование сложных и излишне философских фраз делает текст
невнятным и трудным для чтения.
На моральном уровне рассказ не предлагает никаких положительных
ценностей, скорее наоборот. Например, автор делится впечатлениями о
птице, которую он намеренно убил только для самоутверждения. Из его
реплики в рассказе ясно, что главное для автора – приз в виде трупа
птицы, которую он, однако, тут же называет безумно красивым весной
кряковым селезнем. Упоминание же Святого Трифона в связи с
«лицензией» на уничтожение гусей вообще не содержит никакого смысла
или логического аспекта. Следует отметить, что ссылка на Святого
Мученика в данном случае аморальна и не может быть оправдана какими-
либо стилистическими ухищрениями.
Текст рассказа не несет никакой разнесенной во времени повествования
смысловой нагрузки или какого-либо важного сообщения. Он скорее
кажется бессвязной последовательностью мыслей героя, что создает
путаницу и отсутствие ясности в самой идеи произведения.
В целом, данное повествование оставляет негативное впечатление из-за
недостатка литературных качеств. Автору можно порекомендовать
обратиться к коллегам по цеху, например, к творчеству Юрия Пастухова и
Александра Паршина, которые пишут на схожие темы и могут помочь в
доработке текста. |
|
| 
Положение о Клубе
Сделать стартовой
