Конкурс в честь Всемирного Дня поэзии
Это просто – писать стихи?











Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Диалоги, дискуссии, обсуждения    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Всемирный День Писателя и
Приключения кота Рыжика.
Форум книги коллективного сочинительства"
Иллюстрация к легендам о случайных находках на чердаках
Буфет. Истории
за нашим столом
ДЕНЬ ЗАЩИТЫ ЗЕМЛИ
Лучшие рассказчики
в нашем Буфете
С днем рождения!
Галина Киселева(Кармен)
Отдохни, милый друг...
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Размышления
о литературном труде
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
Диалоги, дискуссии, обсуждения
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ивановская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Костромская область
Тверская область
Оровская область
Смоленская область
Тульская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Псковская область
Новгородская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Республика Удмуртия
Нижегородская область
Ульяновская область
Республика Башкирия
Пермский Край
Оренбурская область
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Республика Адыгея
Астраханская область
Город Севастополь
Республика Крым
Донецкая народная республика
Луганская народная республика
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Республика Дагестан
Ставропольский край
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Курганская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Алтайcкий край
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Кемеровская область
Иркутская область
Новосибирская область
Томская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Зарубежья
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Азербайджана
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Болгарии
Писатели Испании
Писатели Литвы
Писатели Латвии
Писатели Финляндии
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты
Визуальные новеллы
.

Просмотр произведения в рамках конкурса(проекта):

Конкурс/проект

Все произведения

Произведение
Жанр: Просто о жизниАвтор: Patriot Хренов
Объем: 23913 [ символов ]
Городские собаки и мои французские сны.
Городская собака, легавая, подбегает ко мне и прячет свой обрубок хвоста в моих коленях. Она же знает, что я не предам ее: я же по гороскопу собака, хотя и очень боюсь собак. Просто я тоже охотничий.
 
Плыву это я в Сене… Хотя, конечно, по правилам русского языка надо говорить «плыву по Сене», но это – когда плывешь на лодке или там на плоту, тогда – да, тогда – «по». Но мне-то снится, что я просто лежу на спине, и меня тохохонько влечет течением. Как эту… ну, вы поняли. Так вот. Плыву это я в Сене – бревно бревном, даже не пукаю. Проплываю мимо баржи, в которой живет Пьер Ришар. На другой барже студенты целуются. А я плыву себе, лягушки по мне прыгают…
Говорят, в Сене давно уже нет лягушек, но я-то плавал, я-то знаю.
 
Хороший солнечный денек начала мая жмурился, потягивался, завалившись на спину, вытягивая лапы и растопырив пальцы, и тихонько со стонами мурлыкал. Я сидел на скамейке аллеи, вытянув ноги и раскинув руки. Нога на ногу. Пиджак – рядом, галстук – в кармане. Три или четыре верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Сидел на скамейке, вытянув ноги и раскинув руки. Смотрел на цветущую вишенку, бог весть, какими судьбами занесенную в центр города, и думал о том, что славно было бы сейчас кофейку да с чем-нибудь эдаким. Вы никогда не пили горячий кофе с холодным виноградом? Кофе должен быть горячий и без сахара, а виноград – белый. Лучше всего мускат. Но это – в августе. А сейчас, в мае – с каким-нибудь этаким ликером, шартрезом там или бенедиктином. Вот! С розовым ликером – я в Одессе пробовал. А еще недурственно бы покурить. Да уж больно хорошо я сижу. Да и вообще, курить надо бросать. Рядом со мной на скамейку присел скоч-терьер и устремил глаза в том же направлении. Он только изредка косился на меня, остальное же время пристально и серьезно, не шевелясь, смотрел на вишенку, – наверное, он вышел из Японии. У них там наша вишня – сакура. И они целыми днями могут смотреть на то, как она цветет. Забывают про сон, про еду – праздник души, именины сердца. У меня с собой не было колбасы или котлеты – только бутерброд с парниковым огурцом, я отломил ему половину хлеба. Он очень аккуратно так, скорее, из вежливости, съел. Тогда я отломил ему и половину огурца. Тоже съел. Ну, точно, из Японии. Тогда я прочитал ему из японской поэзии.
В новогоднюю ночь
Приснился мне сон.
Храню его
И улыбаюсь.
Он одобрительно чихнул. Жалко, что я не знаю японского, а то, может быть, он тоже прочитал бы мне что-нибудь из японской поэзии, что-нибудь о цветущей сакуре, что-нибудь типа «Лепесток сакуры Упал в мою чашку чая. Давно не целовал я девушек.» Хороший солнечный денек жмурился и тихонько со стонами мурлыкал.
 
Мы с Кином (это у него ник такой) шли по полю. По Елисейскому. По крайнему правому. Мы были на охоте и поэтому бычки совали в стволы ружей – чтобы не воняли. Так как ружья в этой местности растут редко, то наши карманы были полны бычками. Крокодилы лежали в пыли. Они махали хвостами, пряли ушами и отгоняли всяческий гнус. Птицы-секретари ходили по их чепракам в оранжевых футболках и призывали всех голосовать за Березовского. А еще там были буйволы и носороги. Нед был впереди. Я не знаю, какой он охотник, но в прериях он ориентируется лучше. Зато мы были с оружием: Кин – с баллончиком, а я с прищепкой. И мы кричали Неду: – «Левее! Левее!» И говорили друг другу: – «Настоящий зверь – он всегда налево ходит.» И шли дальше. По крайнему правому Елисейскому полю.
 
Сижу на бульваре, пью пиво, которое мне уже давно не лезет. Мимо идут девушки с пекинессой. Я с дура ума говорю ей «гав.» Она мне отвечает тем же. Девушки мне свысока: «Не дразните собаку!» – «А я и не дразню, я разговариваю,» – но обижаюсь и замолкаю. Девушки идут дальше. Пекинесса стоит. Они ее зовут, возвращаются, диктуют: «Пойдем домой!» – уходят. Пекинесса стоит. Девушки снова возвращаются, просят меня: «Отпустите ее.» Я ей говорю «гав». Пекинесса понуро уходит. Ну, и в самом деле, мне сорок с гаком, безработный – да ну, какой там из меня кобель.
 
Гостиничный балкон пятого этажа, выходящий прямо на Эйфелеву башню. Прекрасное летнее утро. А я в похмелье и мате на долбанную французскую обслугу этого хотеля: передо мной на столике стоит разнос с неизменным истинно французским круассаном, маленькой чашечкой кофе, уже испорченным сахаром и сливками, и совсем крохотная рюмочка водки – ну, знают же, гады, что я русский. Но эта их услужливость для меня сейчас – сплошное издевательство: похмеляться этим наперстком – ни боже мой! Но и не похмеляться сейчас – как жить дальше? Вот и сижу спиной к Эйфелевой башне, матерюсь. И пытаюсь поделиться с кем-нибудь проклятым круассаном: ну не тыркать же им в кофе! Но редкая птица долетает до балкона пятого этажа парижского отеля, выходящего на Эйфелеву башню. И тут передо мной раздается: – «О-ля-ля! Фы есть рюсски?» – «Я-я-натюрлих-шайсегаль!» – отвечаю по привычке, не отрывая глаз от мерзопакостного наперстка. «Это прекрасно, это прекрасно! Вы меня поймете!» – радуется француженка с соседнего балкона и без промедления перебирается ко мне с бутылкой шампанского и самолетиком из тетрадного листа. Пока я пытаюсь определить, сможет ли мое естество сейчас принять эту шипучку, моя соседка уже успевает обмалевать мой рот губной помадой и пытается объяснить мне, чем мы сейчас будем заниматься: «Я целую сюда, – демонстрирует одно крыло бумажного самолетика со следами губной помады, – вы целуете сюда, – второе крыло тычется в мои губы, – и мы делаем о-ля-ля!» – она запускает самолетик. Определив, что шампанское сейчас – это еще большее издевательство, это уже вообще просто изуверство какое-то, – я хмуро заявляю «нет!» Но чертова парижанка, или кто она там, от моего заявления приходит в полный восторг: – «О! я понимаю,» – и снова лезет через перила балкона. Через минуту возвращается с радиоуправляемой моделью Карлсона, – того самого, Который Живет на Крыше, – бутылкой водки и – черт ее знает, где она взяла! – целой миской соленых грибов и стаканом рассола из-под них же с плавающей горошиной черного перца. Громадная хрустальная миска настоящих русских рыжиков! И да с чесночком. И сверху это чудо густо припорошено укропчиком и зеленым лучком. И даже тройка завитков сливочного масла со слезой имеется. Ясный перец, я не устоял – можете представить, как я смачно выматерился.
А эта чертова француженка еще шепчет мне на ухо, тыча пальцем в брюхо Карлсона: – «Тута есть такая маленькая штучка – ты говоришь в радио, а у него отсюда идет твой голос.»
И вскоре к парижанам, прогуливающимся по бульварам вокруг Эйфелевой башни, исподтишка подлетал миниатюрный Карлсон, у самого уха жаловался утробным мужским шепотом: «Кошка забеременела снова, – и улетал, заливаясь счастливым женским смехом: – Ей не привыкать!»
(Если кто не знает, это – стихи Вадима Коссовича.)
 
Он был божественно серьезен. И никто не знал, как на самом деле зовут его, это старого миттельшнауцера. Конечно, старого – ведь в его иссиня черной шерсти уже обильно пробивалась седина. Впрочем, у них, у этих шнауцеров, и в младенческом возрасте бывает седина. По вечерам, где-то около одиннадцати, он приходил к нам на конечную остановку автобуса, садился посередине скамейки на месте посадки пассажиров и философически вперял взор в пространство. Если к остановке подходило сразу несколько человек, он отодвигался подальше или вообще отходил в сторонку. Когда же приходил только один человек и садился на скамейку, то он бочком-бочком пододвигался поближе и вновь застывал. Стоически позволял себя гладить, однако, совсем немного. Но стоило начать разговаривать с ним, еще лучше что-нибудь рассказывать, он мог слушать часами, порой приоборачиваясь к собеседнику и шевеля губами, словно собираясь произнести сакраментальное «Да уж!» Он точно был очень старый. И все пьянчужки и шлюшки на нашей остановке звали его просто Киса.
А еще у меня была девушка, которая тоже называла меня Кисой. Но это отдельная история.
 
Ночь. Зима. Гололед. Париж. Мы с Кином сидим на крыше триумфальной арки и лузгаем тыквенные семечки.
– Славк, а, Славк?
– Чего?
– Посмотри, там – высоко?
Придерживаясь за тумбу с военной арматурой, заглядываю вниз.
– Высоко…
– Сволочь ты!
– Сам дурак.
– Нет, ну Нед тебе тоже друг. Мог бы его приснуть…
– Ты сам-то думай, что ты говоришь!
– Да, ты прав. Он бы уже давно нашел какую-нибудь лестницу или водку и – никакого сюжета…
– Ага. Как будто сейчас ты видишь хоть какой-нибудь сюжет.
– А я вообще не люблю семечки! Тем более – тыквенные.
– Ну, уж извините!…
– Славк, а Славк?
– Чего?
– Зажмурься!
– Ну? Зажмурился. Что дальше?
– Я думал, вдруг тебе водка приснится?
– Дурак! Ты ж не пьешь!
– Нет. Но мне б было теплее смотреть.
– Ага! А я тут пей в одного, как последний алкоголик! – я обижаюсь.
– Славк, а, Славк?
– Чего?
– Ты посмотри, там высоко?
– Сам смотри!
– Ты же знаешь, у меня куриная слепота.
– Господи! С кем я связался! Не пьет, сам с куриной слепотой, да еще и обижается на меня, что он мне приснился.
Я хожу по крыше Триумфальной арки, хлопаю себя по коленкам и обижаюсь еще больше.
– Нет, но я же курю, – примирительно сообщает Кин.
Мы закуриваем.
– Славк, а, Славк?
– Чего?
– Ты посмотри, там – высоко?
 
Лежу на Квадрате. Ну, весна, солнышко, а тут такие бабьелетние разговоры… Я плюнул, пошел да и прилег на травку. Заснул. Вдруг стало как-то по-давнозабытому спокойно, достаточно. Открываю глаза: водолазиха легла рядом и положила свою громадную тяжелую голову мне на плечо.
Да. Помнится, я тоже был женат.
 
Я ходил по бульвару Бельвиль – если я что-то понимаю во французском языке, то это означает «прекрасная деревня» – я ходил по бульвару Бельвиль с букетиком фиалок. Никогда я не бывал в Париже, поэтому мой бульвар Бельвиль почти ничем не отличался от Загородного проспекта в Ленинграде. Правда, здесь не было театра Юного зрителя с памятником Чернышевскому перед ним. Не было моей любимой кофейни на Подольской. И, главное, не было Витебского вокзала, от которого каждые полчаса отправлялась электричка в город Пушкин, где жила моя Машка Питерская, и на котором меня потом так гнусно предала Машка Венская со своим возлюбленным тоже Славой, только женатым и с красным «Мерседесом». Впрочем, я ее давно простил. И с удовольствием увидел бы еще разок. Хотя бы издалека. А может стоит обратиться в «Жди меня»? Вот только фамилию ее правильную никак не вспомню. То ли Венско-Питерская, ти ли Питерско-Венская.
Нет, нормальный такой загородный бельвиль… только парижский. Только с лесенками – как в фильме «Имя розы». Идешь так себе, идешь, а тут – бац! и – лесенка. Прямо в стену. Нормально. Или мы никогда не видели в Питере лесенок, ведущих в никуда? То есть в стену. И фиалки я знаю по Питеру. Была у меня такая женщина… Впрочем, что я вам рассказываю! Вы смотрели «С легким паром»? Так вот, была у меня, образно говоря, Галя. А Надя жила с нею в одной комнате. И вот как-то раз по случаю Нового года и большого всеобщего подпития поплакалась мне Надя в жилетку, что она такая страшная, длинная-длинная – нет, не просто длинная-длинная, а длинная – с тремя «н-н-н-ны». Вот и я ей – не то, что по пупок, а что для кенгуру – пинг-понговый мячик – ну только, что в сумку сунуть, а вдруг да пригодится… Мне, конечно, досадно было слушать все это. Но я все-таки побежал к станции метро «Технологический институт», купил там по случаю Нового года страшно дорогой букетик фиалок, бежал обратно и проклинал себя за то, что почти три дня жизни (да не просто три дня жизни, а три дня трехразовой жизни в диетической столовой с ежедневной пачкой куримой мною тогда «Стюардессы»!) выкинул за этот пучок дистрофических глистов с голубенькими жопками, за… за не знаю что!… Я прикрывал их шапкой от снегопада – а попробуй сунь их за пазуху – что с ними станется? Я взлетел на пятый этаж и с распростертыми дистрофическими глистами с голубенькими жопками врываюсь в комнату, и кричу: «Надя! Нет! Неправда! Ты – прекрасна!» И вижу перед своими глазами три, взгроможденных друг на друга, табуретки и голые Надины ступни на них! Я бросаюсь к ее ногам, я их целую, я усыпаю их фиалками по одной сосиске за каждую, я честно кричу ей: «Надя, Надя, не надо так! Надя, ты – прекрасна!» А она мне отвечает: – «Дурак! Ты чуть меня не сшиб! Я тут подумала: осень давно прошла, нас уже больше никто не пошлет на картошку, – уберу-ка я эти сапоги подальше с глаз долой. А ты что подумал?»
Нет, я знаю, что такое фиалки.
И вот иду я по бульвару Бельвиль – это там, где когда-то пела Эдит Пиаф, – и ищу тот камень, к которому я могу возложить эти фиалки. И ни на одном камне всей это прекрасной деревни нету надписи: «Здесь пела Эдит». И я с этими дистрофическими фиалками по славной Бельвиль… Тошно мне стало. И вообще, я не люблю Эдит Пиаф и не понимаю, чем там все так восхищаются? И я встаю у первой попавшейся лестницы, и начинаю петь. Вообще-то, я не пою. Из экологических побуждений. Ну, если только когда совсем уж один… и только где-нибудь в степи. Но… в конце концов!… почему бы одному раздолбаю с пидерастическими фиалками не попеть на бульваре Бельвиль?… Я пою Вертинского: «И их так безнадежно бессмысленно опустили…» куда-то, блин, там. Ну… я ж говорил, обычно я не пою – из экологических побуждений.
А фиалки я положил на первую же лестницу, ведущую в стену. И долго потом еще слышал «Но, рья да рья…» – «Нет, я не жалею. Я не жалею ни о чем!»
 
Все смешелась в городе Волжском, а точнее в моей голове. Сижу скукожившись прямо на траве, пью теплое пиво, курю и думаю словами Коссовича: «А для чего я так живу? А для того…» Правда, он вместо буквы «д» употреблял букву «б», но я именно потому и думаю его словами, что он правильную букву придумал.
Живу вот, работаю, пиво это несчастное пью, а до своего, до родного, до того, ради чего вообще, наверное, появился на этот свет – руки все никак не доходят. И душа все больше кукожится и все тише стонет словами Коссовича: «А для чего я так живу? А для того…» – и букву употребляет правильную, и все больше кажется, что никакой другой буквы в словах Коссовича, как и в моей жизни, и не предполагалось.
Рядом кто-то вздохнул.
Поднимаю голову – громадная собака подсела плечом к плечу и делает вид, что смотрит прямо. Да нет, вовсе не громадная – обычная восточно-европейская. И откровенно делает вид, что смотрит прямо.
– Сволочь ты, – говорю я ей, обнимаю за шею и тыкаюсь лбом в шерсть. – Нельзя же так пугать людей.
Она отворачивает голову, а сама прижимается еще теснее.
И я плакал ей в ухо, и шептал: «Нет, ты понимаешь? А для чего я так живу? А ДЛЯ ТОГО!…» – и она совсем не порывалась уходить.
Пьяная истерика? Ну и черт с ним! Зато от души. Зато теперь я знаю, где она ходит, так что, если что…
Кстати, если что – я могу вас познакомить.
 
Зебра заблудилась. Она то бежала туда, где на снегу плотнее сплетались лунные тени ветвей, и ей казалось, что там она будет незаметнее. Но здесь оказывалось, что ее полоски намного толще паутинки теней и явно ее выдают. И тогда она бежала к теням от скелетных ветвей. Где выяснялось, что их тени слишком редкие и только подчеркивают чрезмерную частоту ее рисунка. Зебра теряла голову, никак не могла понять, кому пришло в голову придумать этот снег, эту ночь, и её самоё, в конце концов, – и из последних сил старалась не выдать себя ржанием. Хотя… зебры – они ж не ржут, а кричат почти по ослиному, только аккуратнее, интеллигентнее. Но все равно, вы только представьте себе, ночью среди снегов, среди Парижа вдруг закричит такой интеллигентнейший осел – на неё же сразу все обратят внимание!
– У нее сегодня день рождения, – вздохнул Кин.
– У кого? – не понял я.
– У зебры…
– С чего ты взял?
– А ты разве не видишь?…
Мы сидели на Елисейских полях, пили спирт, разбавляя его снегом в солдатской алюминиевой кружке, и закусывая одной Гаваной на троих. Я посмотрел на зебру: черное на белом – да, наверное, она действительно родилась сегодня, в день, когда в Париже выпал снег.
– Слушайте, – обрадовался Нед, – ей же нужно сделать подарок!
И мы стали скатывать снежные шары. Когда мы водрузили их друг на друга и воткнули в голову этой снежной бабы морковку – и откуда только она взялась у Неда? – зебра подошла и стала жевать морковку, хлопать могучими ресницами и совсем уж по-деньрожденски махать нам хвостом.
Мы плеснули в кружку спирт и зажгли его, чтобы отогреть пальцы.
– А все таки не зря смотались.
– А в следующий раз возьмем еще кого-нибудь с Квадрата.
 
Иду по проулку, думаю о своем, о ежином: о судьбе кота зимой и о русской водке. Вдруг из квартала напротив через дорогу с громким лаем на меня несется колли. Я уже говорил, что очень боюсь собак. Застываю на месте. Эта падла садится рядом и смотрит мне в глаза. Делаю шаг в сторону – рычит. Делаю шаг назад – рычит. «Ну, чего тебе от меня надо?» – молчит, сука. «Поиграть?» – тыкается лбом в мои колени и замирает. Глажу ей за ушами. Только что не мурлычет. И вдруг взвивается, носится вокруг меня – играем.
Я потом узнал, ее хозяин – инвалид. Не ходит. А я ведь тоже человек, хоть и собака. По гороскопу.
 
Ранее летнее утро. Солнечный свет осторожно и ласково, как материнские руки в колыбель, проникает в город. Я иду по улицам и любуюсь жизнью. Сквозь одну из арок замечаю во дворе-колодце танцующую девушку. (В Париже тоже есть дворы-колодцы, только они не такие мрачные, как в Питере. И обычно в них стоят вазоны с цветами. И с каждого подоконника свисают цветы. И асфальт без выбоин и чистый. Париж, все-таки. Я так думаю.) И посреди такого вот двора танцует девушка-гаврош, засунув руки в карманы джинсов. Я подхожу ближе и только тут и понимаю, чем особенно удивил меня ее танец: она танцует, не выходя из начерченного на асфальте круга диаметром всего-то в метр и не отрывая глаз от белой линии. Понаблюдав за ней, я решаю придти ей на помощь: а то у нее голова закружится. Рисую круг раза в два побольше и стираю первый. Девушка, не замечая моих манипуляций, тоже соответственно расширяет круг своего танца. Теперь я уже меньше волнуюсь за нее, но зато меня начинает разбирать любопытство. Я рисую круг еще больше. И еще больше. Девушка не обращает на меня никакого внимания, но движения ее с каждым разом расширяются. Тогда я просто стираю белую линию. Девушка останавливается, беспомощно оглядывает асфальт и через арку выходит на улицу. Я следую за ней. Дойдя до первого же фонарного столба, девушка поднимает глаза вверх и начинает кружить вокруг столба. А на небе ведь кругов не сотрешь. Я развожу руками: тут я бессилен.
И тут у меня за спиной раздается бабушкин голос Фани Раневской:
– Вы дурак, дуся моя! Разве вы не видите, у нее же горе!
– Какое горе?!
– У нее же нет слуха! – и после некоторой паузы, в течение которой она, очевидно, еще раз оценивала танец: – И голоса. Дуся моя!
– Почему это вы так решили?
– Иначе бы она давно послала вас в жопу! Дуся моя.
 
Зима. На голом железном полу Икаруса-сочлененки адская смесь воды и снега – подошвы в момент примерзают, когда не скользят. Стою, вцепившись в поручни, с ненавистью оглядывая каждого входящего-выходящего, которые так и норовят наступить на мои с особой тщательностью начищенные ботинки. Еду в отдел кадров на собеседование. Конечно, вряд ли что-нибудь получится: им всем сейчас до тридцати пяти подавай, а я давно уж засороканец. Но все таки… Вдруг чувствую, что-то касается моего ботинка: карликовый пудель – голубое облачко на поводке – передней лапкой осторожно дотрагивается до ботинка и заглядывает мне в глаза. Увидев, что я смотрю на него и не ругаюсь, облачко уже увереннее ставит лапку на мой ботинок и, не отводя глаз, мелко-мелко трусит обрубочком хвоста. Я уныло улыбаюсь ему и невольно подмигиваю. Тогда он бесчинно взбирается на ботинки, прижимается к моей ноге всем бьющимся в ознобе телом и, зажмурившись, – так и видно, зажмурившись до головной боли, – то и дело поддергивает заднюю лапку, которая уже не помещается и постоянно соскальзывает в снег и воду на металле пола. Да и черт с ним, с этим отделом кадров. В конце концов, не место красит человека.
 
Ходил это я в подпасках у старого клошара: он мне объяснял что, где и как сдавать и, главное, – за что. Нам то в России проще: у нас одна валюта – самогон. А поди-ка переведи-ка его на их французскую кислятину!… Ну, какая там у них во Франции картошка или пшеница! И дрожжи – сплошь турецкие… ну, на что они годны!? Так что их французская валюта в сравнении с нашей мутной «Прощай мама» – полный отстой! И тут (мы как раз на крыше стояли) этот мой старый французский клошар простирает нечто на просвет их не слишком-то внушительного солнца и говорит: – «Вот это – да! Вот на этом можно и взлететь!» Присматриваюсь, елы-палы – женская рубашка! Бежевенькая какая-то… Даже не ночнушка! Я пригляделся – не хэбе. Вообще, мерзейшая синтетика. «Месье!» – вспоминаю я предыдущие воплощения, – «Месье! Се не ма па сис жур! О чем базар, гутен морген? На чем тут можно взлететь?» – «Ты не понимаешь. Или ты не француз! На основе такой рубашки можно стать императором всея Франции!» – «Ага. Или бомжом всея Квадрата! Я – не понимаю.» – «Ну, смотри,» – говорит мой старый клошар, распластывает свою рубашку, опирается на нее вытянутыми руками, как детишки, когда учатся плавать, опираются на пенопластовую доску, и – летит! Летит! Носки – вместе, пятки – врозь. Завихренивает петли Нестерова над Сеной, как прокуренный палец престарелого профессора философии над чашечкой кофе без кофеина в присутствии полудюжины студентов, принесших ему шкалик киляковского Бордо в надежде подхарчиться на халяву, а он-то уж решил, что они все поголовно влюблены в его кислую философию. А мне-то тоже хочется летать! И тут подскакивает какой-то французский пацаненок, вытаскивает из заднего кармана какие-то розовейшие гамаши, опирается на них передними лапками и – парит, падла, ПАРИТ! Ловцом жемчужин над изумленными гребешками и прочими тупыми мидиями. Я уж совсем серчаю и начинаю бегать по крыше, искать что-нибудь вразумительное. Нахожу какие-то слимы, ну, вы знаете, это – такой треугольничек размером с пятачок и парой ниточек к нему, которым прекрасные дамы обозначают центр мишени на своих прекрасных пятых точках. Растягиваю их (слимы эти самые) на пальцы и – парю! парю, милостивейшие государи мои, более того – летаю! И только это я начинаю приходить в окончательный восторг, как эти мои слимы начинают трещать по всем швам – привет дедушке Фрейду! А что вы хотели от треугольничка в полкоробка спичек и пары шнурков? Вон у ентих французов с их сорочкой и гамашами – у них все надежно, у них все в порядке. Я накладываю на эти свои трусики невесть откуда взявшийся лифчик – трещат! Я пытаюсь сразу во всех местах прихватить их пальцами – куда там! пальцов не хватает. Я падаю, падаю и проклинаю свою русскую натуру: ну, – в самом деле! – ну, какой француз замыслит петлю Нестерова да одновременно с бочкой уфигачить на таком-то летательном аппарате, предназначенным всего лишь определять центр мишени на прекрасной попке? – такого не одна Камасутра не удумает. Нет, не люблю я новую моду: старые нравы с их кружавчиками ниже колен – куда как надежней, на этом можно и через Ламанш.
 
Мальчик лет шести, скукожевшись, сидит на ступеньке лестницы в подъезде – там тепло, – и прижимает руками и коленями нечто к животу. Гладит это нечто и приговаривает: «Собака, собака, скажи «гав»! Ну, собака, собака, скажи «гав»!» Громкое протестующее прямо из-под его рук – «мя-а-ау-ы!» Однако мальчик не сдается: «Собака, собака, ну, скажи «гав»!»
 
Когда-то у меня тоже была девушка. Женского рода. Как ни странно, их звали Мария.
 
Поселилась ты на плече моем,
Словно ласточка свой слепила дом.
И как ласточка принесла весну –
О, как горд я тем, что тебя несу!
Пусть не замок я, там дворец иль храм –
Закуток в дыре, в конуре, где хлам.
Но внутри меня мелкий пес сидит.
Хмур, не спит, не ест – все тебя хранит.
Не великий пес – всего с варежку,
Но кормить с руки не отважишься.
Нет, не правы вы, нету зла в любви.
Нет, не зла любовь – жизнь такая вот.
© 2006 Patriot Хренов.
(опубликовано в 2005 г. в сборнике "15
маршрут"
Дата публикации: 20.07.2006 14:43
Следующее: Ништячка и ее Самый Большой Ништяк

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.

Рецензии
Зинаида[ 31.07.2006 ]
   Понравилось, очень оригинально! Чувствуется настроение и ваше отношение к жизни...
Галина Боршковская[ 26.09.2007 ]
   Прелесть! Задушевно. Умеете Вы преподнести так, чтобы не оставить равнодушным! Спасибо.
   С уважением!
 
Patriot Хренов[ 27.09.2007 ]
   Опуская глазки долу и пылая ушами: Спасибо...
   Поспешил вот показать, пока оно еще вместе. А то тут две работки раздирают эту на кусочки - одна тянет себе собак, другая - сны... Ну и Бог с ними, авось сам уберегусь.

Георгий Туровник
Запоздавшая весть
Сергей Ворошилов
Мадонны
Регина Канаева
Свет мой, зеркальце скажи
Дмитрий Оксенчук
Мне снится старый дом
Наши эксперты -
судьи Литературных
конкурсов
Алла Райц
Людмила Рогочая
Галина Пиастро
Вячеслав Дворников
Николай Кузнецов
Виктория Соловьёва
Людмила Царюк (Семёнова)
Устав, Положения, документы для приема
Билеты МСП
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
Планета Рать
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
Литературные объединения МСП
"Новый Современник"
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Организация конкурсов и рейтинги
Литературные объединения
Литературные организации и проекты по регионам России

Как стать автором книги всего за 100 слов
Положение о проекте
Общий форум проекта