Литературный портал "Что хочет автор" на www.litkonkurs.ru, e-mail: izdat@rzn.ru Проект: Все произведения

Автор: Светлана Макаренко (Princess)Номинация: Очерки, эссе

"Синица - Тусенька, наследница Лилит. Очерк - новелла о Н. В. Крандиевской

      «СИНИЦА ТУСЕНЬКА» - НАСЛЕДНИЦА ЛИЛИТ.
   
    Новелла о Н. В. Крандиевской - Толстой со стихами в альбом: автора и - персонажа.
   
   Как яблоко, надкушенное Евой,
   Моя любовь внушала опасенья.
   Отбросили ее пинком усталым,
   Пожав плечами в вялом безразличье:
   "Уйдешь - уйди, то - не моя забота!"
   Как яблоко, надкушенное Евой,
   Мой мир упал, и на моих коленях
   Заплакал тихо - тихо, как дитя.
   А я ему запела: "Будет завтра!"
   
   2.
   Как яблоко, надкушенное Евой,
   Был сладок плод познания привычки,
   Что тих твой шаг, что взгляды - осторожны,
   И что слова - пленительно - нежны
   На пять минут, на полчаса, на день!
   Как яблоко, надкушенное Евой,
   Любовь моя горчила, сознавая,
   Что в мягких травах сочтены мгновения
   Ее безумств, и пелена - спадет
   Очарований, детских и наивных......
   Как яблоко, надкушенное Евой,
   Любовь моя увяла, источая,
   Немного странный, пряный аромат!
   
   3.
   О, яблоко, надкушенное Евой!
   Его делить никто, никто не станет.
   В садах душистых тихого Эдема
   К нему неслышно подкрадется птица,
   Иль мышь забавная, или - волна ручья
   Его слезинкой - каплею омоет..
   О, яблоко, надкушенное Евой!
   Тобой играл с улыбкой тонкой Ангел.
   Иль то был - змий? Уже никто не помнит.
   Отброшено рукою, как досадность,
   Ты мир добром и злом, как хмелем - пОишь,
   И над тобой Тень – сирена плачет,
   Та, Первая, которая из пыли, -
   Такой же миф, в какой ты превратилось,
   О, яблоко, надкушенное Евой!
   24 февраля 2006 г.
    ****
   Несколько этих стихотворений, написанных мною не так давно, навеяны поэтической строфою и образом Наталии Васильевны Крандиевской – Толстой, третьей супруги Алексея Николаевича Толстого, «красного графа», создателя эпопеи «Хождение по мукам» и исторического романа - компилятива
   «ПетрI»
   Наталия Васильевна познакомилась с графом Алексеем Толстым в художественной мастерской, где упоенно занималась живописью вместе с его тогдашней супругой - Софьей Дымшиц, которую считала своей подругой. Н. В. Крандиевская, дочь известного московского книгоиздателя и писательницы, и жена преуспевающего петербургского адвоката, поэтесса, талантливая художница, она вовсе не думала и не гадала, что - то менять в своей устоявшейся и спокойной жизни. Но та мимолетная встреча все перевернула в ее Душе, оставившей внутри себя беспокойный, живо заинтересованный, загадочный, золотисто - карий взгляд Алексея Николаевича. Казалось, он пронизывал сердце - насквозь...
   Что тронуло Наталию Васильевну позже, уже при второй встрече с графом, читающим в одной из светских гостиных отрывок своего рассказа, - она так не поняла до конца...
   Наверное - острое проникновение в суть ее мятущейся, неспокойной Души, что искала свой путь в безбрежном океане жизни. Размеренность безмятежно – довольного существования обычной светской дамы, балующейся « разными художествами» была явно - не по ней, но как разорвать невидимые золотистые паутинки, связывающие крылья?
   Ей помог все тот же Алексей Николаевич, посадивший ее в укромный уголок, в тени от гостей,
   (*в доме писателя - дипломата Ю. Балтрушайтиса, в Москве – Р.), и принесший две чашки дымящегося чая. Чай остывал, золотистая жидкость становилось коричневой, а они все говорили, говорили и говорили: «Вы боитесь самой себя, Вы должны быть смелее, энергичнее, а в Петербург Вам возвращаться не стоит, прежняя жизнь - не для Вас, милая синица Тусенька!» – горячо шептал он, покрывая ее руки нежными поцелуями.
    *****
   Но, какая тогда - для нее? Жизнь эмигрантки в Берлине и Париже, где в крохотных комнатах Она зарабатывала на пропитание шитьем, освоив искусство портнихи? Она забыла свой каждодневный урок живописи, так свободно занимавший ее время в Москве, забыла нежный аромат духов, щегольство нарядов. Перепачканные акварелями и пылью мордашки сыновей, Дмитрия и Никиты, все время были перед нею, как и их голодные глаза... Алексей Николаевич ночи напролет сидел за столом, писал и рвал написанное. Не получалось очередной главы, не получалось. Начало «Сестер» встретила эмигрантская публика, еще ностальгически не позабывшая прежнюю Россию, - «на ура», но деньги от изданий и чтений уходили быстро, ибо граф так и не научился экономить. Никогда. Вечера в ресторанах, букеты красных и белых роз, вино, щегольские костюмы, коляски, драгоценности и дорогие шубы – все это приходило и уплывало вновь, как мираж.
   
   Оставались лишь ее исколотые иглою пальцы, которые он целовал по вечерам, когда припадок бессильного гнева и ярости оттого, что Вдохновение, как капризная дама, минуло бесследно, - проходил. И - опять писал и опять - рвал написанное, крича и страшно вращая покрасневшими белками глаз: «Пиши сама или - умирайте с голоду!». Она гладила его по голове, словно набедокурившего мальчишку, и шла во двор – прилежно собирать лежавшие на траве, разорванные клочки бумаги с написанным текстом. Она рассовывала их по карманам широкого фартука, чтобы дома – тщательно склеить. А в голове, незаметно, исподволь, рождались свои строки, давно, казалось, уже - ненужные:
   
   Затворницею, розой белоснежной Нет имени у ней, иль очень
   Она цветет у сердца моего, много.
    Я их перебираю не спеша
   Она мне друг, взыскательный Она - Психея, роза – недотрога.
    и нежный, Она поэзия иль попросту – Душа...
   Она мне не прощает ничего!
   
    ****
   
   Но она – забывала свои стихи. Гнала их прочь. Она полностью растворилась в муже, в его делах, заботах, тащила на себе эмигрантский воз тоски, чужеродности, упований, разочарований и новых тщет. Жила заботами подрастающих сыновей, рисовала с ними гуашью и акварелью синиц и жаворонков, черных дроздов и грачей, и - далекую московскую весну так не схожую с парижской.. Потом они вернулись в Россию...
   Новая жизнь, устройство нового быта. Роскошного - как оказалось. Толстому вернули его усадьбу в Красном Селе, двухэтажный дом с роскошною мебелью и автомобилем, у сыновей была гувернантка, в доме – прислуга. Очаровательная Наталия Васильевна, вновь полностью растворенная в облике своего мужа, вальяжного « красного барина», писавшего новый роман об императоре Петре, в котором должны были проглянуть типичные черты черноусого «отца большевистской империи»; исхитрилась, однако, в промежутках между шумными домашними и светскими вечеринками, написать либретто к опере «Декабристы», (1933 год) ставящейся с ошеломляющей помпезностью в Большом театре.
   
   Алексей Николаевич, на тщательно переписанных изящным почерком листах, молча поставил - свое имя. И жизнь вновь покатилась своим чередом. Только огромные глаза Наталии Васильевны все темнели и темнели. То ли от невыплаканных слез, то ли от снедавшего Душу внутреннего огня. Она осунулась, похудела, появились первые морщинки, первые «серебринки» в волосах... По - прежнему - тонкая, изящная, сдержанная, она вела дом, вечно полный гостей, наблюдала, вовремя ли подан чай «его красному сиятельству» в кабинет из карельской березы, где он писал по ночам или больше – пил, оставляя на столе следы своего невоздержанного пиршества. Уберет прислуга. Убирала – она, по утрам, раньше всех, войдя в кабинет, и подолгу стоя возле открытой форточки. Барабанила пальцами по стеклу. О чем думала? О том, что еще один отрезок Жизни заканчивается. Новый путь ожидает ее. И в нем уже не будет места даже и для Тени того пылко влюбленного в нее человека, что грел ее руки своим дыханием, убеждая покинуть безоглядно прежнюю Жизнь и начать - новую.
   
   В этот раз он - не убеждал. Просто – поставил перед фактом. Любит - другую. Ей лучше - уйти. Сыновья останутся с нею. Он так решил. Ему же с Людмилой Ильиничной, новой избранницею, будет лучше: она молода, весела, энергична, да к тому же, он, шутя, сможет давать ей уроки французского, и так они все таки быстрее найдут общий язык. Она посмотрела на него сквозь пелену слез, тумана, мгновенно застлавшего глаза. Молча надела беличью шапочку, так шедшую ей, и ушла, взяв с собою сыновей и пытаясь сохранить на лице безупречность улыбки...
   
   Ушла - в одиночество сердца, которое знакомо, увы, почти каждой Женщине. Возможно, она не справилась бы с ним, если бы хранительною тенью, безбрежным потоком не появились тотчас рядом строки стихов, которые, казалось, только и ждали своего часа – «Часа Души».
   Все ее личное горе расставания, «горе оставленности», ненужности, после двадцати лет полной растворенности в другой, близкой жизни, мгновенно ставшей - «посторонней, чужой»! - утекло в творчество и стало - переплавленным серебром, а, может быть, и – золотом - строчек, многие из которых теперь часто сравнивают по силе и чистоте, ясности и точности - с тютчевскими:
   
   
    ****
   Люби - другую, с ней дели
   Труды высокие и чувства,
   Ее тщеславье утоли
   Великолепием искусства.
   Пускай избранница несет
   Почетный груз твоих забот;
   И суеты столпотворенье,
   И праздников водоворот,
   И отдых твой и вдохновенье, -
   Пусть все своим она зовет.
   
   Но если ночью иль во сне
   Взалкает память обо мне
   Предосудительно и больно,
   И, сиротеющим плечом
   Ища плечо мое, невольно,
   Ты вздрогнешь, - милый, мне довольно!
   Я не жалею ни о чем!
   
    *****
   Родится новый Геродот
   И наши дни увековечит.
   Вергилий новый воспоет
   Года пророчеств и увечий.
   
   Но, будет ли помянут он,
   Тот день, когда пылали розы
   И воздух был изнеможен
   В приморской деревушке Козы,
   
   Где волн певучая гроза
   Органом свадебным гудела,
   Когда впервые я в глаза
   Тебе, любовь моя, глядела?
   
   Нет! Этот знойный день в Крыму
   Для вечности так мало значит.
   Его забудут. Но ему
   Бессмертье суждено иначе.
   
   Оно в стихах. Быть может, тут,
   На недописанной странице,
   Где рифм воздушные границы
   Не прах, а пламень берегут!
   Н. В Крандиевская.
    ****
   Да, страницы все берегли «не прах, а пламень».
   
   Она же - старела, грузнела, все чаще ее одолевали разные хвори, и - неизбежная, густая тоска одиночества. Часто, по ночам она смотрела в окно, слушала шум машин и лифта, который поднимался наверх, не к ней. Шаги устремлялись – мимо. Тогда, не пытаясь уже побороть бессонницы, она зажигала лампу. Доставала книгу Александра Блока и читала, читала до рассвета. Часто книгу заменяла тетрадь, в которой появлялись строки, подобные этим:
   
   Уж мне не время, не к лицу
   Сводить в стихах с любовью счеты,
   Подходят дни мои к концу,
   И зорь осенних позолоту
   Сокрыла ночи пелена.
   Сижу одна у водоема
   Где призрак жизни невесомой
   Качает памяти волна...
   
    *****
   «Волна памяти» качала многое. Ее навещали сыновья повзрослевшие, уже живущие своей жизнью, тянущиеся к отцу.. Она рассказывала им что - то светлое, свежее о детстве в Берлине, Париже, Москве. О встречах с Буниным, Горьким, Бальмонтом, Соллогубом.
   Никогда, ни одного плохого слова - о Нем. Она научилась «тишине прощенья» и учила этому - их. Они понимали - без слов. Как жила Она сама все эти годы – известно мало. Вероятно, скромно, но - с достоинством. Последнее – неизбежно для ее стати, для ее Духа.
   
   В годы Отечественной войны Наталия Васильевна очутилась в эвакуации, в Алма-Ате и Ташкенте. Но и там не теряла присутствия духа, оставалась приветливой, жизнелюбивой. О своих походах под гору, в больницу, к знакомым, с неизменною палочкой - тростью, сочиняла шутливые стихи, хотя ходить и просто – жить - ей становилось все труднее. Писала воспоминания, вела дневник – стихами и прозою. Дневник каждодневно трудного, но неизменно – солнечного быта.
   Она умерла в 1963 году. ( В других источниках ошибочно указан почему - то – 1967 год! – Р.)
   
   А в 1972 году, стараниями сыновей, вышел ее посмертный сборник стихов «Вечерний свет». Он ничем не напоминал давние, первые два, изданные еще в 1919 и 1921 годах, и полные строк, светлых, пленительных, кружащих голову слегка лукавой, шаловливой прелестью Любимой и Любящей...
   В нем, последнем, посмертном, было собрано тяжким, жемчужным, переливчатым грузом, все Бессмертие Мудрости зрелой Женщины. Евы, надкусившей яблоко и передавшей его - Другой. И ставшей - Лилит. И - написавшей в стихах - «Дневник сердца». Оставшийся с нами. Возникающий в неслышной «памяти Души» строфами, четверостишиями, строками. Как, например, сейчас у меня....
   Я ищу ответа на эту загадку и не нахожу. Просто отзвук давней мелодии, так тронувшей сердце, что возникла – своя......Невольная,­ не точная. Но - близкая, созвучная.
   Мы все так похожи друг на друга. Женщины, дочери Лилит и Евы... Может быть, потому то иногда наши голоса звучат в унисон? Даже почти столетия спустя.. Яблоко, надкушенное Евой, по - прежнему - лежит в травах Эдемского сада.....
   ____________________­____________________­____________________­____________________­
   * При написании данной новеллы использованы материалы личной библиотеки и памяти автора.

Дата публикации:11.06.2006 13:12