Литературный портал "Что хочет автор" на www.litkonkurs.ru, e-mail: izdat@rzn.ru Проект: Новые произведения

Автор: Михаил ЛезинскийНоминация: Публицистика и мемуары

ИСТОРИИ СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ «Ярослав Смеляков, Любовь Руднева, Александр Хамадан»

      Ярослав Смеляков, Любовь Руднева, Александр Хамадан.
    Я сознательно соединяю эти три имени, но для чего я это делаю, расскажу ниже. А сейчас — о Ярославе Смелякове.
   На встречу с Ярославом Васильевичем Смеляковым собрались сразу два литературных объединения — флотское и городское. Ярослав Васильевич сам пожелал встретиться с современной пишущей молодежью.
   Говорили, что он нелюдим, старается больше находиться в одиночестве. Но, чтобы там ни говорили, а к молодежи он тянулся всегда. И именно Ярослав Смеляков возглавил поэтический конкурс, объявленный молодежной газетой «Комсомольская правда», победителями которого оказались и севастопольцы. Тысячи, десятки тысяч сел и городов в стране, а Севастополь и тут впереди! Это радовало всю пишущую братию. Даже тех, кто не родил еще ни одной поэтической печатной строки, но все равно — знай наших! Мы — севастопольцы!
   Чего, чего, а гонору в нас было предостаточно! Гонор мы могли бы экспортировать и в соседние слаборазвитые страны!
   Так кто же те счастливцы, которые отхватили призовые места!?.
   Первую премию за цикл «Стихи о моих товарищах» получил Валентин Вологдин (Варламов), врач космической медицины, только что переведенный из Севастопольского военного гарнизона в Звездный городок лечить космонавтов. И тут без севасто-польцев не обошлось!
   Что же такого написал лучший из лучших? На конкурс прибыло четырнадцать тысяч, —ужас какой!— стихов:
   Человек не может один
    Без друзей,
   без дождей,
   без солнца.
   Человек не может один.
   До отчаянья.
   До бессоницы...
   
   Совсем неплохо начинал наш товарищ по литобъединению!.. А самое главное, повезло человеку, его заметил Смеляков. Фортуна, чтобы там ни говорили!..
   Так думали мы, завистливо перечитывая строки Вали Варламова. - «Ну уж, если Валька отхватил премию, то и наш день близок!..»
   Премией было отмечено и «Письмо любимой» Олега Сирицына:
    Как ранить могут —
   два небольших листка!..
    Бьется в письме тревога,
   бьется письмо в руках.
   Не позабыть, не скомкать,
   не отмахнуться мне...
    Сколько прошло их, сколько
   светлых и горьких дней!..
   Ну, Ярослав Васильевич, тут вы явно дали маху, такие стихи мы можем выдавать километрами!.. Что уж тут, в нас говорила та хорошая, — она же черная!— зависть, которая тоже занимает не последнее место в поэтическом становлении!
   Но были среди нас и другие поэты-севастопольцы,­ участвовавшие в конкурсе, но которые не были отмечены знаками внимания: премий всего раз-два и обчелся, а участников — четырнадцать тысяч человек! Мама мия! — как говорили на Руси, в состав которой, когда-то входила и Украина, но в которую никогда не входил Севастополь.
   Собрались в конференц-зале газеты «Флаг Родины». За столом — трое: Ярослав Смеляков, Сергей Васильевич Смирнов и Афанасий Красовский — представитель севастопольских поэтических сил, принадлежавший сразу двум литобъединениям — флотскому и городскому.
   Ярослав Смеляков — не любитель длинных вступительных лекций. За поэта, как он выразился, должны говорить стихи.
   — Давайте перейдем к делу, ребята! Почитаем — покритикуем. Будем непримиримы к графомании и это должно пойти нам всем на пользу. Кто смелый? Выходи первым!
   Афанасий Красовский крякнув, поднялся из-за стола.
   — Ты, Афанасий Степаныч!? Может необстрелянную молодежь выпустим?
   — Нет я!.. — Афанасий Красовский любил читать стихи на публике. Да и смелости ему не занимать. Когда выпьет…
    А выпить, что там говорить, любили поэты старой закалки…
   
    Сделаю небольшое отступление, коль коснулся этого вопроса , злободневного, хоть в « эпоху развитого социализма с человеческим лицом », хоть «загнивающего капитализма со звериным оскалом» …
   
    Однажды в газете «Правда» появился фельетон об одном выступлении в севастопольском Доме офицеров флота известных поэтов и прозаиков, в числе которых были Александр Твардовский, Тихон Сёмушкин, Алексей Фатьянов и Афанасий Красовский…
    Мы, - наше севастопольское объединение! – были все как один на этом выступлении… В фельетоне фамилии Александра Твардовского и Тихона Сёмушкина, насколько я помню этот фельетон, не фигурировали, а вот знаменитого поэтов-песенников Алексея Фатьянова и Афанасия Красовского очень даже вспоминали… Но так как фельетон этот в деталях не помню, то буду врать как очевидец и хорошо знакомый с добрейшим из добрейших Афанасием Красовским и , присутствующими на этой встрече…
    Очень хорошо и красиво выступили Александр Твардовский и Тихон Сёмушкин – недавно появился его роман «Алитет уходит в горы» и за Сёмушкиным тянулся шлейф славы… Так что, в своём правдивом повествовании, мэтров касаться не буду…
    Вёл встречу – Александр Твардовский. Первым он слово предоставил Тихону Сёмушкину – « прозаики, это вам не поэты, прозаиков всегда тяжело слушать». За прозаиком слово было предоставлено Алексею Фатьянову…
    Вот тут-то всё и началось, - когда и где они с Афанасием Красовским успели «раздавить мерзавчик», об этом история умалчивает?! - но только при выступлении , Алексей Фатьянов забыл слова своей знаменитой песни, которуе все знали назубок, потому что была она по настоящему известной, и пелась в каждом доме, и называлась она «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Её, эту замечательную песню талантливого поэта и сегодня поют…Но я весь в дне вчерашнем…
    Вышел, пошатываясь, Алексей Фатьянов и сказал:
    - А сей-сей-сей… Как там, Афоня, слова подскажи!. . М-да, знаменитую пес-пес-пес-ню …сыс.. сыс …сыловьи не тревожьте солдат…О-о, вспомнил!.. Афоня, я вспомнил!..Значит так … соловьи, соловьи, не…не…
    - Не тревожьте солдат, пусть солдаты немного поспят! – хором подсказал зал.
    Александр Твардовский засмеялся и развёл руками:
    - Ну с кем не бывает!.. Похлопаем, товарищи, нашему замечательному песеннику, - и увидев, выходящего для выступления Афанасия Красовского, хотя того и не объявляли, - обратился к нему, - Афанасий, не видишь твоему товарищу стало неважно, будь добр, проведи его в гостиницу…
    Чувство локтя у Афанасия Степановича было в крови, - на фронте ему цены небыло, об этом, с благодарностью вспоминают писатели-фронтовики!­ – он тут же подцепил под руку Алёшу Фатьянова и под аплодисменты они покинули залу…
    До гостиницы «Севастополь» Афанасий Степанович довёл Фатьянова, более или менее, благополучно, а в фатьяновской номере, откупорили ещё одну или несколько бутылок , - я при этом не присутствовал! – но только знаю, Афанасий оставил спящего Алексея в номере, а сам отправился домой…
    Только оказался он не в своём доме на улице Подгорной, а совершенно в противоположной стороне, на горе Матюшенко, прозванной севастопольцами «матюками»… Так вот, на Матюках Афанасию Степановичу захотелось добавить… Подошёл он, пошатываясь, к пивному ларьку, - это было ещё то время, когда водку на разлив продавали! – и попросил нацедить ему в стакан сто пятьдесят с прицепом!.. «Прицеп» - это не что иное, как кружка пива…
    Водку с прицепом Афанасий Степанович тут же выпил, а, когда пришла пора расплачиваться, стал в своих карманах искать деньги…Долго, слишком долго он их искал, но так и не нашёл, чем привёл продавщицу в буйство:
    - Алкаш, проклятый… Ишь зенки -то вылупил!.. Ты руками то не махай!..Счас милицию вызову!
    Афанасий Степаныч категорически с ней не согласился, стал объяснять, что никакой он не алкаш, а очень даже известный поэт и, что его песни звучать по радио, и что они с Алёшкой Фатьяновым малость поднабрались…
    Но продавщица никаких фатьяновых не знала, не знала она и Афоню, - он так и представился ей «Афоня», и никаких - «в долг!» – вот что значит, попасть в другой район города? В центре даже очень хорошо знали Афанасия Степановича и на его улице, а тут…
    И тут Афанасия осенило – не хочет в долг, пусть купит … штаны!..А на Красовском были штаны не простые, а джинсы – редкость по тем временам, и были они только на «водоплавающих» , то есть, на рыбаках, промышляющих рыбку в Атлантическом океане и наш Афоня, в качестве матроса, то ли радиста, тоже этим подрабатывал…
    И стал Афанасий снимать штаны, по имени джинсы, при всём честном народе, которых, неведомо от чего стало вдруг слишком много у пивного ларька – пришли как концерт… И, кто-то из сочуствующих продавщице алкашиков, чтобы та и впредь его поила за сданные бутылки, вызвал по ближайшему телефону-автомату, милиционеров, а те его для чего-то связали и доставили в городской медвытрезвитель…
    Впрочем, там Афанасия знали и тут же отвезли домой, на Подгорную, где его хлебосольная жена Наталья, тут же поднесла милиционерам по стаканчику самогона – отличнейший самогон варила Наталья, сам пробовал и многие друзья-товарищи по Музе , включая Ярослава Смелякова, прикладывались к стаканчику, поднессёному Натальей…
   
    Из последующих моих разговоров с Афанасием, выяснил, что никаких штанов он не снимал, а только намеревался, и, что фельетон в газете, это дело рук шакалов-газетчиков, которые, чтобы напечататься в «Правде», отца-мать не пожалеют…
    И, действительно, в Севастополь приезжало много хороших прозаиков и поэтов, артистов и художников, одним словом, людей творческих… А так как люди творческие время от времени попадали в опалу, то на них и охотились те, которых и назвал Афанасий Степанович и назвал шакалами… Сам «старый газетчик», как отзывался сам о себе Афанасий, считал, что в фельетоне его фамилию написали, дабы усилить впечатление о великом поэте-песеннике Алексее Фатьянове, в смысле, унизить…
    Но, как бы то ни было, но Ярослав Смеляков знал очень даже хорошо своего товарища и его склоность к спиртному…
   
   — Учти, Афанасий, — пробурчал Смеляков, — плохие прочтешь, раздраконим по первое число! Читай!
   И стал наш Афанасий Степаныч читать стихи первым. Выбрал он из своего поэтического багажа не самые лучшие стихи, не отлежавшиеся еще в письменном столе.
   «Беспощадный» Ярослав Смеляков только поморщился, но от разбора их уклонился, хотя наша пишущая братия уже нацеливалась накинуться на первую жертву!
   — Афанасий Степанович — старый поэт, — остановил нас Смеляков, — и я предлагаю его не критиковать. Ограничимся прослушиванием... А зубки свои поточите на более молодых!..
   
   Вот всегда так, нас молодых, ешь — не хочу, а графоманов старых не тронь!..
   
    —- А ты, Афанасий, выбирай, что читать!.. Следующий!
   После Афанасия Красовского выступил Олег Сирицын, — его стихи, отмеченные Ярославом Смеляковым и удостоенные премии, только что были опубликованы в сборнике «Алые Паруса», — и по этому случаю Олег Сирицын чувствовал себя, как говорится, на коне. На буденновской кобыле!
   Олег, как и Афанасий Красовский, прочитал не лучшие свои стихи.
   «Белые, — как сказал Сирицын, — в которых вы ни черта не соображаете!»
   Сказал после того, как его стихи изрядно пощипали, назвав серыми, а не белыми. И не только члены двух литературных объединений, но и Ярослав Смеляков вкупе с Сергеем Смирновым.
   На Смелякова Олежек Сирицин особенно обиделся:
   — Ярослав Васильевич, — в голосе слезливая нотка, — вы же только что в Москве лично вручали мне литературную премию!..
   — Ре-бя-та, — развел руками Ярослав Васильевич, — при чем тут рваные калоши, со всеми так случается. Сегодня я пишу хорошие стихи и меня все хвалят, завтра — плохие и меня все ругают, ничего страшного не произошло, ребята!..
   Лукавил Ярослав Смеляков, ему чаще всего перепадало за хорошие стихи. И свою десятку Ярослав Смеляков отсидел именно за хорошие стихи!..
   А потом выступил Ваня Тучков — наша севастопольская знаменитость, автор многих поэтических книг. В будущем! Тогда у него не было ни единого сборничка.
   — Ну, ну, не тушуйся! Что будешь читать?.. «Руки»? Давай «Руки», по ним мы тебе и дадим.
   И Ваня, с небольшим завыванием, как полагается уважающему себя поэту, стал читать:
   Нет, я не согласен с поговоркой,
   Что глаза, мол, зеркало души,
    Мало ли рисующихся ловко:
   Ты мне лучше руки покажи.
   
   Руки не умеют улыбаться,
    По-солдатски выстроившись в ряд,
    Шрамами украшенные пальцы
    Ярче слов про душу говорят…
   - Ты скажи, — повернулся Смеляков к Смирнову, — хорошие, я бы заметил, стихи!
   Сказал так, словно не ожидал услышать хороших стихов в этоq флотской зале.
   — Зрелые, — подтвердил Смирнов, — из этого паренька вырастет поэт.
   — Вырос! — поправил его Смеляков.
   Молодой, необстрелянный, ершистый Иван Тучков вдруг сказал:
   — Вот вы, Ярослав Васильевич, сейчас хвалите «Руки», а, когда они попали в ваши руки, простите за каламбур, вы дали им по рукам! Вы зарубили их! На корню!
   Ярослав Смеляков внимательно всмотрелся в рассерженного паренька, потом улыбнулся:
   — Меня, Ваня, название рассердило! Ну, прямо из себя вывело! Я и читать его не стал.
   — «Руки»? .
   — Они самые. Я, когда отбирал стихи, то твои «Руки», Ваня, были седьмыми или восьмыми. Понимаешь, восьмые «Руки»!.. Да что они штампами мыслят?! Но ты не унывай, Тучков-сын, пусть
   в твоей жизни это будет последним горем, увидят свет твои рабочие «Руки». Держи хвост пистолетом, Иван Тучков!..
   
   Было это в далеком 1962 году. Нет в живых Ярослава Смелякова, но стихи, прочитанные им тогда, остались навсегда:
   О прошлом зная понаслышке,
   с жестокой резвостью волчат
   в спортивных курточках мальчишки
    в аудиториях кричат.
   
   Зияют в их стихотвореньях
   с категоричной прямотой
   непониманье, и презренье,
    и правота, и звук пустой.
   Мне б отвернуться отчужденно,
    но я нисколько не таюсь,
   что с добротою раздраженной
   сам к этим мальчикам тянусь...
    Надеемся, что и мы были для него этими «мальчиками»…
    В тот, — 1962 год, — когда Ярослав Смеляков «чехвостил» наши поэтические опусы, жил он в гостинице «Севастополь», — мы и там его доставали! И в это время проживала в этой же гостинице прозаик Любовь Саввишна Руднева. Ее судьба тесно связана с Ярославом Смеляковым.
   Помните стихотворение Смелякова «Любка Фейгельман»?
   Посредине лета
   высыхают губы.
    Отойдем в сторонку
   сядем на диван.
   Вспомним, погорюем
   сядем моя Люба.
   Сядем, посмеемся,
    Любка Фейгельман!..
   Написано это стихотворение, отрывок из которого я вам сейчас привел, в далеком 1933 году. И вам, наверное, уже ясно, — Любка Фейгельман и Любовь Руднева, одно и тоже лицо!..
   Я много лет дружу ( дружил!) и переписываюсь (переписывался!) с Любовью Саввишной, и она много мне рассказала о переломанной временем судьбе Ярослава Смелякова, о его аресте за «контрреволюционные»­ стихи, вычеркнутые годы «без права переписки» за колючей проволокой, о реабилитации, — слава Богу, не посмертной...
   В судьбу самой Любки Фейгельман — Любови Рудневой — Севастополь тоже вписан навечно, как и она в судьбу Севастополя. Все ее книги (а их множество!), которые она написала: «Голос из глубины», «Странная земля», «Коронный свидетель, «Память и надежда», «Встречи и верность», «Моя бухта», «Сердце брата», «Последние листригоны»... связаны с нашим городом, то бишь, с Севастополем.
   Круг интересов Любови Рудневой — необъятен и разнообразен. Она пишет о Владимире Маяковском и Николе Вацпарове, Мейерхольде и Зинаиде Райх... С кеми была хорошо знакома…
   
   Тут бы мне хотелось рассказать об одном эпизоде – о моей встрече с ней в Москве… До этого она была у меня в гостях в Севастополе – моя первая жена , которую звали как и вторую, Анной, угощала её сырниками, и, когда мы с Анной очутились в Москве и позвонили ей, она тотчас пригласила нас к себе домой «приезжайте в мой гадючник!»…
   Дверь открыла сама Саввишна, - это была огромная квартира, напичканная старинными вещами и с портретами многих знаменитых личностей, глядящих на нас с портретов… Моя жена, увидев знакомое лицо – это был знаменитый артист Эраст Гарин! – спросила:
   - Вы знакомы с этим человеком?
   - Это бывший мой муж! – коротко ответила писательница . – У меня от него дети.
   Наслышанная от меня, что Любовь Руднева и есть Любка Фейгельман, она с трепетом внимала каждому её слову… И, привыкшая к обожанию, Любовь Саввишна благосклонно улыбнулась и совершила мини-экскурсию по своей квартире…
   В одной из комнат, до нас донесся стрекот пишущей машинки. За машинкой сидел молодой человек, намного младше Любовь Саввишны.
   Моя наивная Анна, хотела спросить: «А это ваш сын?» Но я ей вовремя наступил на ногу – я то знал, кто это! Ответила сама Руднева:
   - Это мой муж Юрочка!.. Он заканчивает книгу, которую ждут в издательстве поэтому я и заточила его в отдельную комнату…
   И в это время в квартиру ворвался какой-то пьяный тип с пистолетом в руках, который страшно напугал не только мою жену, но и меня, и Любовь Саввишну… Только Юрочка не растерялся, хотя пистолет был направлен именно на него. Юра подошёл к этому типу и спокойно , двумя пальцами дотронулся до ствола, но не отвёл его от себя, а наоборот, потянул на себя и… «тип» не сопротивляясь, отдал пистолет…
   И, уже сидя за столом, я задал Юрию Полухину, - а это был именно он, «Юрочка»! – вопрос:
   - И не страшно вам было, Юра?
   Юра махнул рукой и ответил туманной фразой, которую я понял через много лет:
   - Днём раньше, днём позже, какая разница!..
   
   Нет сейчас в живых Юрия Полухина – его доконал рак, и жены моей первой нет – умерла от того же недуга…Но это будет потом, а сейчас – тогда! – мы сидели за столом, пили с Юрой водку и вели разговоры о «гадючнике», то есть, о домах, населённых сплошь писателями…
   Оказалось, что этот «тип с пистолетом» известный писатель Виль Липатов – помните его «Деревенский детектив»? – до этого, распивающий водку с Юрой Полухиным и чего-то там не поделивший, - женатый Юрочка мне сообщил на ушко, что не поделили они одну бабу!..
   Липатов хотел было присоседиться к нашей бутылке, но Любовь Саввишна выгнала его взашей и закрыла дверь …
   
   Но, вернёмся к Любовь Саввишне…
   
   Это Любовь Руднева, еще в начале сороковых годов, рассказала советскому читателю о болгарском поэте-новаторе, яром антифашисте Николе Вацпарове и после войны продолжила разыскания о нем, написав роман «Никола»...
   Даже в этом, «болгарском» романе, она ухитряется упомянуть о Севастополе:
   — Я пять лет работала над романом, — говорит Любовь Саввишна, — встретилась более чем с двумястами болгар, разыскала близких Вацпарову людей, друзей его детства. И все чувствовала себя в «непролазном долгу» перед ним... За считанные минуты перед смертью, а его фашисты приговорили к расстрелу в 1942 году, он спросил у жены: «Правда ли, что пал Севастополь?»
   — Это спрашивает в вашем романе литературный Никола Вацпаров. Думает так, потому что лично вам близок Севастополь.
   — Да, Севастополь мне близок, но я бы не стала вкладывать в уста болгарского поэта выдуманную фразу. О ней мне говорили друзья Николы, а позднее , подтвердила жена Вацпарова — Бойка!..
   
   В одном из своих ранних очерков, я писал:
   
   «За время войны Севастополь был почти полностью разрушен. Но в суровую годину Родина помнила о Севастополе. Еще шли бои, а в Москве архитекторы вычерчивали на ватмане его будущие проспекты и улицы. В освобожденный город вслед за советскими войсками вошли каменщики, плотники иштукатуры...»
   Если бы мне пришлось писать фразу заново, то я бы добавил: « ...вместе со строителями вошли люди литературы и искусства».
   
    И самой первой в. разрушенном освобожденном городе появилась писательница Любовь Саввишна Руднева. Я ознакомился с любопытным документом:
   «Приказ
   командира Севастопольской военно-морской базы Черноморского флота.
   16 июня 1944 г, №33 г. Севастополь
   Содержание: объявление благодарности лектору Главного политического управления В.М.Ф. Феигельман Л.С.
   Лектору Главного Политического Управления Военно-морского флота т. Феигельман Любови Саввишне за проведенную большую работу в частях Севастопольской Военно-морской базы с 5-го мая по 14 июня 1944 г., чьи лекции-чтения были первыми культурно-художестве­нными­ мероприятиями в освобожденном городе-герое — объявить благодарность. Командир Севастопольской ВМБ ЧФ
   капитан 1-го ранга Филиппов.
    Начальник штаба СВМБ ЧФ
   капитан 2-го ранга Куделя»,
   Бывший член Военного Совета Приморской армии, генерал-полковник в отставке И. Чухнов, через много лет после Победы над фашистской Германией, так сказал о творчестве писательницы:
   «В рассказах Рудневой об обороне Севастополя почти все имена подлинные — мы ведь и сегодня гордимся подвигами этих людей...
   Я встречал их в боях, это были мужественные люди. Многие из них отдали не только свою кровь, но и жизнь...»
   В шестидесятые годы, когда о людях, оказавшихся в плену не по своей воле, старались помалкивать, Любовь Руднева составляет сборник Александра Хамадана «Записки корреспондента» и пишет к нему предисловие:
   «Москва принимала корреспонденции из, осажденного Севастополя в зиму сорок второго года, в нелегкое для себя время... День за днем в ТАСС (телеграфное агенство Советского Союза – М.Л. ) приходили репортажи специального военного корреспондента Александра Хамадана...
   «Передаю очерк, заголовок «Севастополь».,.
   Связи падением Сингапура настоятельно необходимо подчеркнуть печати стойкость Севастополя»...
   Он никогда не забывал; его репортажи возникают в глубине обороны, они должны отражать судьбу бонда, и помыслы командующего героической Приморской армией, действия бригад морской пехоты и военных кораблей, обеспечивающих жизнь блокированной черноморской крепости...
   И теперь, через много лет, снова возвращаются к читателям репортажи трагически погабшего в Севастополе писателя Александра Хамадана...»
   Дипломат, журналист, писатель Александр Моисеевич Хамадан прожил короткую жизнь, еще меньше времени пробыл он в нашем городе, но и этого времени было достаточно, чтобы навечно быть вписанным в историю Севастополя.
   Глазами Хамадана мир «смотрел», как горсточка пограничников под командованием Герасима Рубцова удерживает рыбацкую Балаклаву; как наши бойцы отстаивают Мекензиевы Горы, чтобы не дать прорваться врагу на Северную сторону — окраину города; смахивам слезы вместе с командармом Иваном Петровым, видя, как умирает «Анка-пулеметчица» — Нина Онилова; вздрагиваем от взрывов в Бельбекской долине, взрывов, от которых лопается железобетон; следим за мудрыми руками фронтового хирурга — чеха Пишел-Гаека и видим, как работает без руки Анастасия Чаус, штампуя мины для защитников города. Видим и стонем от невозможности помочь последним защитникам города в последнем бою на мысе Фиолент, у древних стен Георгиевского монастыря...
   Очерки и репортажи, напечатанные в центральных газетах, составили книгу, которая вышла в тяжкие дни 1942 года под названием «Севастопольцы», книгу, давно ставшую библиографической редкостью. И, если мы ее все-таки прочитали, то только благодаря личному мужеству Любови Рудневой, собравшей в сборник «Записки корреспондента» все, что успел написать за свою короткую жизнь Александр Хамадан. И не только собрать, но и «пробить» сквозь рогатки цензуры правдивые строки Хамадана о войне.
   В очередной свой приезд, я снова встретился с с Любовью Саввишной, в ее московской квартире – Юры Полухина уже не было в живых! - и вспоминали многих, очень многих севастопольцев, но больше всего она говорит о Хамадане, — ведь издать книгу о нем ей еще предстояло!
   — Саша мечтал написать книгу о том, как возвратятся в Севастополь моряки, как выбьют фашистов с каменистой, пропитанной кровью, земли... Но сделать ему это не удалось, не суждено было: контуженным он был взят в плен в районе Камышовой бухты и под фамилией Михайлов препровожден в Севастопольскую тюрьму. Там его в мае сорок третьего и казнили…
   — Под именем Михайлов?
   — Под именем Хамадан! Сашу выдал провокатор... Я помещаю в сборнике и записные книжки Хамадана, которые сохранились чудом... Жаль только, что не нашлись записные книжки Хамадана, написанные им в тюрьме. А ведь они где-то есть, — из тюрьмы их вынесла Ольга Панина-Мараховская..­.­
    Ольга Мараховская, славная медсестра 25-й Чапаевской дивизии, участница обороны Одессы и Севастополя, попала в плен и была заключена в тюрьму не под своей фамилией. Когда заполняли тюремный циркуляр, она назвалась Паниной Ольгой Сидоровной. Там она и свиделась с Михайловым-Хамаданом­.­
   Лично я познакомился с Ольгой Мараховской в дни Победы над фашистской Германией в 1987 году, — через много-много лет она впервые вступила на землю Севастополя.
   Конечно, мне хотелось как можно больше узнать об Александре Хамадане, — ведь это единственный живой свидетель последних дней писателя:
   — Я знала, что Саша Михайлов вовсе не тот, за кого он себя выдает, ведь я встречалась с ним в Инкерманских штольнях, где лечили раненых. Я даже однажды обнаружила в газете свою фамилию, где он вспоминал восемнадцатилетнего сержанта медицинской службы Олю Мараховскую, но раз не признается и я не буду ему признаваться: Михайлов так Михайлов!.. А, может быть, он вовсе и не помнил меня, ведь он побывал на всех участках севастопольского фронта и перед глазами его прошли десятки тысяч людей...разве всех упомнишь!..
   Но у Хамадана, как я убедилась, цепкий взгляд, все-таки меня он распознал: «Оленька, — ему больному и контуженному было плохо, очень плохо, — Оленька, я не Михайлов, я Хамадан!»
   «Молчите, молчите, — зашикала я на него, — я и без вас это знаю. Я вас сразу узнала!»
   Хамадан слегка приподнялся, облокотясь на локоть, погладил меня по руке:
   «Олечка, я тот самый Хамадан, писавший о вас, о всех севастопольцах, дайте слово Олечка, что выполните мою просьбу?»
   «О, господи, говорите, я все исполню как надо!»
   «Вот тут записан адрес... Московский... По нему отправишь тетрадки, которые я тебе дам! Отправишь?»
   «Клянусь!» — ответила я.
   Он улыбнулся:
   «Верю, сестричка».
    Ольга Мараховская выполнила свое обещание, когда бежала из фашистского застенка и город был освобожден от немецких захватчиков: тетрадки она отправила в Союз Советских Писателей в Москву. В ту же Москву написала письмо родным Александра Хамадана, где и рассказала о последних днях жизни писателя.
   
   Любовь Саввишна Руднева не знала о судьбе Ольги Мараховской, не знала о ее рассказе, но предположила, что истину гибели Александра Хамадана сейчас трудно установить. По одной версии, он принял яд; когда гестаповцы заключили его больного в одиночную камеру, — по другой, Хамадана расстреляли на 10-ом километре Балаклавского шоссе.
   Вторая версия ближе к истине: в эти дни на различных участках Балаклавского шоссе были расстреляны многие подпольщики.
   Ольга Мараховская утверждает, что в тюрьме он писал вторую часть своей.книги «Севастопольцы», которая должна была выйти в Москве. И хотел назвать ее «На задворках войны». И что как раз эти тетрадки она и отправила в Союз писателей.
   Письмо родные получили, а тетрадки — пропали. Может быть, еще обнаружатся в архивных завалах развалившегося Союза писателей СССР?..
   Начало темнеть, пора прощаться.
   — Не хотели бы вы, Любовь Саввишна, что-либо сказать о себе севастопольцам? ~ я числил себя тогда » нештатных корреспондентах городской газеты «Слава Севастополя».
   Писательница на минуту задумалась, потом потянулась к моему блокноту и записала:
   
   «Есть Судьба Севастополя... И те из нас, кто причастен к ней, в непрестанном долгу перед ушедшими. Этими определяются и мои поиски — писательские, мысли о преемственности, о нынешнем севастопольце, с которым числю себя в родстве».
   
    Севастополь-Москва-Х­айфа.­

Дата публикации:23.11.2004 17:07