Есть вопрос, который сегодня звучит почти неприлично: а что из созданного в последние годы действительно переживёт нас? Не просто получит премию, соберёт кассу, попадёт в рейтинг или будет разобрано на цитаты в социальных сетях, а останется произведением, к которому через пятьдесят лет вернутся не из чувства исторического долга, а потому что оно всё ещё будет больно бить по нерву. Ведь духовная ценность искусства начинается там, где после встречи с ним человек уже не совсем тот, каким был прежде. И вот здесь возникает неприятная проблема: произведений сегодня много, информации ещё больше, а культурных событий, способных претендовать на масштаб Достоевского, Толстого, Булгакова, Тарковского, Шостаковича или Пикассо, — мучительно мало. Когда искусство было умнее власти Советская культурная история вообще устроена парадоксально. Государство хотело создать искусство как громкоговоритель собственной идеологии, а лучшие художники превращали этот громкоговоритель в зеркало. В стране, где существовала цензура, появлялись Булгаков, Платонов, Шаламов, Тарковский, Высоцкий, Шукшин. В стране, где от художника требовали правильного ответа, настоящее искусство занималось совершенно противоположным делом — возвращало человеку право задавать неправильные вопросы. Государство говорило: «Будьте такими». Большой художник отвечал: «А я вообще-то человек». Именно из этого столкновения и возникало напряжение, из которого рождалось большое искусство. И здесь появляется неприятная параллель с сегодняшней Россией. СССР часто запрещал художнику говорить. Современность устроила гораздо тоньше: теперь художнику можно говорить почти всё, но его голос тонет в таком количестве информационного шума, что услышать его становится почти невозможно. Раньше существовал цензор. Теперь существует алгоритм. Раньше у произведения могли вырезать сцену. Сегодня произведение просто растворяется среди миллионов других. Мы живём не в эпоху запрета, а в эпоху культурного переизбытка Современное искусство столкнулось с совершенно новой проблемой: произведению теперь мало быть сильным — оно должно ещё суметь пробиться сквозь промышленное производство внимания. Культура стала частью рынка, а внимание человека превратилось в товар. Произведение ещё не успело выйти, а ему уже назначили тему, фестивальный маршрут, маркетинговую стратегию, критический консенсус и место в истории. Иногда создаётся впечатление, что современное искусство производят примерно так же, как кофе в сетевой кофейне: «Большой латте с социальной травмой, пожалуйста. И добавьте немного постиронии». Самое смешное, что человек выходит из этого культурного супермаркета совершенно сытым и совершенно голодным. Он посмотрел сорок сериалов, прочитал двадцать книг, посетил десять выставок — и почти ничего не пережил. Он знает все правильные слова о «травме», «идентичности», «памяти», «деконструкции» и «позднем капитализме», но всё ещё не знает, почему ему страшно оставаться одному в тёмной комнате. Есть ли сегодня искусство мирового уровня? Разумеется, есть. И было бы интеллектуальной ленью объявлять современную культуру мёртвой. В мировой литературе, кино, театре и изобразительном искусстве постоянно возникают сильные произведения. Есть режиссёры, которые снимают не ради франшизы, писатели, которые действительно пытаются говорить о человеке, художники, для которых форма остаётся способом мышления, а не способом попасть в каталог. В современной России тоже существует серьёзная литература, театр, независимое кино, визуальное искусство. Есть авторы, которые продолжают работать с исторической памятью, страхом, войной, одиночеством, распадом личности и ощущением конца эпохи. Но здесь необходимо различать сильное современное произведение и произведение исторического масштаба. Роман может быть прекрасным и всё же не стать «Войной и миром». Фильм может быть выдающимся и всё же не стать «Сталкером». Художник может быть талантливым и всё же не изменить само представление о живописи. И это нормально. Проблема не в том, что сегодня нет новых Достоевских. Проблема в том, что мы слишком быстро объявляем Достоевскими людей, которых время ещё даже не успело проверить. Премия — это не вечность Современная культура вообще любит преждевременно выдавать свидетельства о собственном величии. Премия говорит: «Это лучшее произведение года». Критик говорит: «Это важнейшее высказывание эпохи». Издательство говорит: «Главный роман десятилетия». Фестиваль говорит: «Событие мирового кино». А время молча сидит в углу и, кажется, едва сдерживает смех. Потому что время не читает пресс-релизов. Ему плевать на количество номинаций, тиражи и красные дорожки. Оно задаёт один- единственный вопрос: «Ты действительно что-нибудь понял о человеке?» Если ответ отрицательный, через пятьдесят лет от самого модного культурного события может остаться только сноска в Википедии. Время — самый беспощадный критик, потому что у него нет ни друзей, ни грантов, ни культурной повестки. Самая странная параллель между СССР и современной Россией Советская система пыталась управлять содержанием культуры. Современная система, вместе с рынком и цифровой средой, гораздо чаще управляет её видимостью. Тогда художнику могли сказать: «Это нельзя». Сегодня ему могут сказать: «Это можно, конечно, но кто тебя увидит?» Разница огромная, но результат иногда оказывается неожиданно похожим: человек снова оказывается окружён культурой, в которой слишком много разрешённого и слишком мало необходимого. Только раньше над ним стоял чиновник с красным карандашом, а теперь рядом сидит статистика просмотров. Советский редактор мог вычеркнуть абзац. Современный алгоритм способен похоронить целую книгу, просто не показав её тем, кто мог бы её прочитать. В этом смысле цифровая эпоха создала новую форму цензуры — не запретительную, а растворяющую. Тебе разрешено говорить. Просто никто не обязан тебя слышать. Почему советская культура до сих пор держит нас СССР, при всей его жестокости и идеологической несвободе, оставил после себя огромный культурный пласт, потому что художники постоянно сталкивались с реальностью, которую невозможно было до конца замаскировать. Война, террор, страх, идеология, коммунальная жизнь, дефицит, государственная ложь, мечта о будущем, крушение надежд — всё это создавало колоссальное внутреннее напряжение. И лучшие художники превращали его в искусство. Когда нельзя было говорить прямо, возникал символ. Когда нельзя было назвать происходящее, появлялась метафора. Когда нельзя было напечатать книгу, рукопись начинала жить собственной жизнью. Когда нельзя было снять фильм так, как хотелось, режиссёр начинал разговаривать с камерой так, будто она была последним свидетелем существования человека. Но здесь важно не впасть в романтизацию: репрессии не делают искусство великим. Свобода тоже автоматически его великим не делает. Великое искусство рождается тогда, когда талант сталкивается с реальностью, которую он уже не способен игнорировать. А вот здесь современной России есть о чём задуматься Россия последних десятилетий получила исторического материала с избытком: распад СССР, девяностые, рождение олигархического капитализма, восстановление вертикали власти, войны, массовая эмиграция, возвращение советской символики, изменение отношения к прошлому, цифровая революция, новая цензура, пропаганда, война, раскол общества. Материала хватило бы на несколько Шекспиров. И возникает неприятный вопрос: где наше произведение, которое через сто лет заставит человека открыть его и сказать: «Чёрт возьми, они уже тогда поняли, что с ними происходит»? Пока произведения такого общепризнанного масштаба не возникло. Возможно, оно ещё появится. Возможно, мы просто слишком близко стоим к собственной эпохе и не способны её увидеть. Но сам факт тревожит: история уже производит события огромной силы, а искусство пока не успевает превратить их в форму, способную пережить эту историю. Мы производим контент там, где раньше создавали миф В этом и заключается одна из самых мрачных шуток современности. Советская культура производила миф — о войне, герое, труде, будущем, Родине, жертве, любви, поражении и победе. Мы производим контент. Раньше даже плохой фильм часто хотел сказать что- нибудь о жизни, смерти, любви, достоинстве, труде, предательстве или судьбе. Сегодня произведение иногда хочет прежде всего показать, какой у него концепт. Раньше художник мог сказать: «Я хочу понять человека». Сегодня он иногда говорит: «Я исследую деконструкцию субъекта в пространстве постисторической травмы». И зритель, конечно, кивает. Потому что признаться, что он ничего не понял, культурно опасно. А потом выходит из зала и думает: «А нельзя было просто сказать, что человеку было хреново?» Иногда именно это и было бы честнее. Что действительно можно назвать духовной ценностью Духовная ценность искусства — не в его актуальности, сложности или престижности. Она возникает там, где произведение каким-то образом меняет внутреннюю оптику человека. После Достоевского ты иначе смотришь на вину. После Толстого — на жизнь и смерть. После Булгакова — на власть, трусость и свободу. После Тарковского — на память, время, веру и одиночество. После Шаламова — на предел человеческого. Вот критерий, который невозможно подделать: «Я теперь иначе понимаю своего отца». «Я понял, чего на самом деле боюсь». «Я увидел, как легко человек становится частью лжи». «Я впервые почувствовал, что история — это не парады и даты, а миллионы сломанных человеческих судеб». Если произведение вызывает подобный внутренний сдвиг, ему уже не нужна премия. Оно начинает жить собственной жизнью. Самая мрачная шутка о нашей эпохе Есть старый советский анекдот, который можно сегодня немного переделать. Раньше художник говорил: «Я не могу создать великое произведение — мне не дают». Сегодня он может сказать: «Я не могу создать великое произведение — мне всё дают». Ему разрешают писать, снимать, выставляться, публиковаться, выступать, объяснять свою концепцию и даже объяснять, почему его произведение великое. Но ему не могут дать главного — необходимости быть великим. Потому что величие нельзя назначить приказом, купить грантом или получить вместе с премией. И самое страшное — нельзя заставить произведение болеть. А без боли, без внутреннего риска, без настоящего столкновения человека с самим собой духовная ценность обычно не возникает. И что останется после нас? Будущие поколения вряд ли будут судить нашу эпоху по количеству снятых сериалов, написанных романов, открытых выставок и проведённых фестивалей. Они будут судить нас по тому, смогли ли мы увидеть самих себя. СССР оставил после себя противоречивое, страшное, великое и местами прекрасное культурное наследие. Современная Россия пока оставляет гораздо больше архивов, чем шедевров. И это особенно тревожно. Потому что архив говорит будущему: «Вот что у нас было». А великое искусство говорит: «Вот кем мы были». Первое сохраняет факты. Второе сохраняет человека. И если через сто лет от нашей эпохи останутся только новости, пропагандистские ролики, рейтинги, мемы, сериалы, премиальные списки и миллиарды цифровых файлов, это будет очень жестокая форма исторического небытия: мы оставим после себя огромное количество информации и почти ничего, что действительно способно нас понять. И, может быть, именно поэтому настоящее искусство сегодня необходимо сильнее, чем когда-либо Не для того, чтобы развлечь. Не для того, чтобы «отразить эпоху». Не для того, чтобы получить премию. И даже не для того, чтобы доказать, что мы культурная нация. Искусство нужно для другого: чтобы однажды, когда всё это закончится, человек через пятьдесят или сто лет открыл книгу, включил фильм, вошёл в музейный зал или сел в театре и вдруг услышал из темноты голос человека, жившего задолго до него: «Я тоже этого боялся. Я тоже не знал, как жить. Я тоже пытался понять, что происходит. И, поверь мне, ты не первый, кому страшно». Вот тогда произведение становится больше своей эпохи. Вот тогда оно становится духовной ценностью. И вот такого искусства — искусства, которое способно пережить автора, государство, идеологию, моду и даже сам язык эпохи, — нам сегодня действительно не хватает, потому что его у нас просто нет. Так думаю я, а вы? |